Я заметил, что и самого Авраама отправили в пустыню и велели покинуть отчий дом, что это тянулось из поколения в поколение и лишь по милости Божией все мы становимся проводниками Его промысла и субъектами отцовства, которое в конечном счете всегда принадлежит Ему одному.
На этом этапе я отклонился от текста и упомянул, что для старого пастора беспокоиться о своей церкви естественно, ведь сам Христос был пастором для Его прихожан и верно пребывал с ними, пока одно поколение сменяло другое. Я подумал, что это хорошая мысль, но одна из женщин принялась плакать, и я попробовал сменить тему. Я задал вопрос о том, почему Господь попросил смиренного Авраама совершить два настолько жестоких на первый взгляд поступка: отправить ребенка с матерью в пустыню и привести ребенка к алтарю для жертвоприношения. Это пришло мне на ум, потому что я часто задумывался об этом. Потом захотелось попытаться ответить.
Я пришел к мысли, что это два единственных случая в Священном Писании, когда отец явно не добр к своему ребенку. Господь может спросить: «Который из вас, если бы сын попросил хлеба, дал ему камень?» И это был бы риторический вопрос. Все знают по опыту, что среди нас есть много отцов, которые плохо относятся к детям или бросают их. Именно в тот момент я заметил, что Боутон-младший сидит и ухмыляется, глядя на меня. Бледный, как полотно, и с ехидной улыбкой. Именно эту тему я никогда не выбрал бы, если бы знал, что он придет на службу. Хотя, если бы я придерживался написанного сценария проповеди, все оказалось бы не так плохо.
Жестокость в этих историях я списал на следующее: в них объяснялся тот факт, что дети часто становятся жертвами неприятия или насилия, и даже в данных обстоятельствах, которые Библия не одобряет во всех иных случаях, ребенок находится в руках Господа. И это правда, сказал я, независимо от того, несет ли ангел дитя домой к верному и любящему отцу или Он создает родник или останавливает нож, позволяя ребенку прожить отпущенные ему годы.
Не знаю, является ли это достаточным ответом на вопрос. Вопрос настолько сложен, что я сомневаюсь, можно ли вообще его поднимать. Я решился взяться за него лишь потому, что слишком часто люди обращались ко мне с просьбами разъяснить им это. Что бы они ни думали, мой ответ лично меня не удовлетворил ни разу.
Я всегда переживал вот о чем: когда я говорю, что униженные и оскорбленные находятся в руках Господа, некоторые люди могут решить, как будто оскорбить кого-то или обидеть – значит совершить поступок не столь серьезный или греховный. Все учение Библии явно противоречит этой мысли. Поэтому я процитировал слова Господа: «А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в Меня, тому лучше было бы, если бы повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во глубине морской». Это сильные слова, но в них истинный смысл.
Боутон-младший все сидел и ухмылялся. Кое-что всегда казалось мне странным. Он воспринимает слова так, словно это действия, не вслушиваясь в
Опять же, как говорилось, я не ожидал, что он явится на эту службу. Более того, на свете есть много людей, которые воспитывают детей совсем не так, как полагается, так что, даже когда я отклонился от текста (хотя я согласен с тем, что мои импровизированные замечания были обусловлены его нахождением в храме подле моей жены и ребенка да еще с таким выражением лица), он проявил страшный эгоизм, приняв мои слова исключительно на свой счет – это четко просматривалось.
Твоя мать явно нервничала. Быть может, потому что ей показалось, как будто я говорю о нашей ситуации – о ней и о тебе, или потому что мне было сложно собраться с мыслями, или потому что чувства обуревали меня больше, чем обычно. А если я выглядел так же, как чувствовал себя на протяжении всей проповеди, и переживал хоть половину того, что испытывал на самом деле, то действительно возникали причины для серьезных опасений.
Однако мне пришло в голову, что Боутон-младший поделился с ней своей версией событий, так что она различила намеки в моей проповеди, истолковав их с его точки зрения. Не знаю, когда он мог успеть поговорить с ней. Если он хотел использовать возможность, он нашел бы ее, я полагаю. Мне показалось странным, что она ни разу не взглянула на него. Если она хотела показать, как будто не понимает, о ком идет речь в проповеди, тогда ее поведение понятно. У меня возникало ощущение, как будто другие прихожане подумали, что проповедь обращена к нему. Это было бы крайне нежелательно. Я должен надеяться, что она принесет им хоть какую-то пользу. Я и правда не понимаю, почему он не молится с пресвитерианами.
А теперь я помолюсь. Сначала, думаю, я все же посплю. Попытаюсь поспать.
