В отличие от этой фантастической надписи информация о Ганнибаловых деяниях совершенно реальна — ибо Полибий видел ее собственными глазами несколько десятилетий спустя. Надпись эта очень объемна (ingens titulus) (Тит Ливий, XXVIII, 46, 16), она оставлена самим Ганнибалом на жертвеннике храма. По словам Полибия (III, 33, 18), на бронзовой табличке, посвященной карфагенским полководцем Юноне Лацинии, на двух языках — греческом и пунийском — было выгравировано перечисление его деяний, или подвигов, как называет их Тит Ливий (res gestae). Само выражение «res gestae» неизменно вызывает в памяти список других «подвигов», совершенных двумя веками позже и упомянутых в политическом завещании Августа, дошедшем до нас в виде двуязычной греко-латинской копии — monumentum Ancyranum. К величайшему сожалению, из всего текста, оставленного Ганнибалом, Полибий записал только количественные данные о численности пунийского войска, которое полководец привел в Италию. Помимо чисто фактологической ценности этого документа нас, бесспорно, чрезвычайно заинтересовал бы и стиль изложения. Так, Август в своем завещании говорит от первого лица и хотя в начале документа ставит себе в заслугу восстановление Республики, каждому ясно, что речь ведет монарх. В каких выражениях повествовал о своих «подвигах» Ганнибал? Нет смысла гадать о содержании текста, утраченного для нас навсегда, однако сам факт его существования достаточно красноречив. Пожалуй, он заставляет предположить, что Ганнибал, составляя эту надпись, ощущал себя не столько полководцем на службе Карфагенской республики, сколько эллинистическим гегемоном. Не случайно он велел изложить список своих «деяний» на двух языках. С пунийским диалектом финикийского языка все ясно, но для чего ему понадобился греческий? Очевидно, свою роль сыграл присущий ему филэлленизм, но дело, конечно, не только в нем. Ведь греческий язык в те времена оставался средством международного общения, следовательно, мог обеспечить автору надписи широкое распространение его взглядов. Вот почему мы склоняемся к мысли, что табличку с мыса Лациний следует считать памятником самым честолюбивым замыслам Ганнибала.
В то время как в Карфагене продолжали считать необходимым присутствие Ганнибала в Бруттии и Магона в долине По, надеясь склонить-таки Италию, измотанную полутора десятками лет беспрерывной войны, к заключению выгодного мира, в Риме созрело решение перенести боевые действия в Африку. Как мы вскоре убедимся, летом 204 года армада кораблей, ведомых Сципионом, действительно приблизилась к африканским берегам. Эта акция стала завершением долго вызревавшего в недрах римского сената политического процесса, но также и итогом серьезной дипломатической работы [107]. В Риме отлично сознавали, что успех военной операции на территории Карфагена во многом зависел от того, удастся ли обеспечить нейтралитет, а еще лучше — содействие сопредельных правителей.
