Почему именно Сицилия? Видимо, потому, что этот остров, уже подчинившийся Риму, рассматривался здесь как удобная «подножка», вспрыгнув на которую можно было добраться и до Африки. В сущности, повторялась ситуация 218 года, когда второй консул Тиберий Семпроний Лонг прибыл сюда для подготовки будущего вторжения в Африку, с той лишь разницей, что теперь, после утраты независимости Сиракузами, римляне чувствовали себя в Сицилии еще более уверенно. Сципион добивался консулата, чувствуя за собой поддержку плебса и вынашивая замысел переноса войны в Африку. Вскоре этот вопрос уже обсуждался в сенате. Сенаторскую оппозицию этому проекту, по свидетельству Тита Ливия (XXVIII, 40–42), выразил Фабий Максим. Как старейший член сената (до смерти ему оставалось два года), он занимал почетную должность «принцепса» и руководил заседанием. Он же имел право выступать первым по любому вопросу. Высказываясь против африканской кампании, Фабий Максим настойчиво подчеркивал, что за 12 лет войны сельское хозяйство Италии пришло в упадок, что колонии и союзные Риму государства и так принесли на ее алтарь слишком много жертв. По его мнению, вместо всяких рискованных авантюр следовало напрячь оставшиеся силы и поскорее изгнать Ганнибала с италийской земли, тем более что его уже удалось вытеснить к самому морю и вынудить защищаться. Речь Фабия выдавала не столько зависть к военной славе молодого Сципиона, сколько глубокое беспокойство того класса римских политиков, чьи интересы выражал старик-сенатор: он смутно ощущал, что за фигурой полководца-победителя поднимается совершенно новый тип политика, все более и более склонный к опоре на простой народ. И не только на народ, но и на армию — вполне возможно, что и до Рима докатились слухи об «имперских» почестях, которые он получил от своих солдат в Испании. В целом, Фабий и клан, который он представлял, не поддерживали идеи расширения границ государства, тогда как естественным следствием военной операции на юге Сицилии стала бы политика экспансии (P. Grimal, 1975, pp. 138–139).
Отстаивая свой план вторжения в Африку, Сципион в ответной речи обратил внимание сенаторов на то, что за минувшие 50 лет ситуация коренным образом изменилась и теперь у него в руках есть козыри, которых не было у Регула, — именно его неудачную попытку вспоминал Фабий, пугая собрание всевозможными опасностями предприятия. Карфаген, говорил Сципион, ослаблен; его нумидийские союзники ненадежны и в любую минуту готовы переметнуться в другой лагерь, как, например, Масинисса; наемники, из которых состоит его армия, склонны к бунтам, как это показало недавнее прошлое. Несмотря на яркую аргументацию, речь Сципиона вызвала недоверие. Дело в том, что до сенаторов дошли слухи о готовности консула, если он не встретит поддержки, обратиться напрямую к плебисциту. Слово взял другой прославленный полководец, ветеран Кв. Фульвий Флакк, который в лоб задал Сципиону вопрос: согласен ли он с решением сената о выборе провинции или намерен перенести обсуждение дела в комиции? От прямого ответа Сципион ушел и заявил, что будет действовать в интересах государства. Сенаторы явственно ощутили угрозу «потери лица», которая неминуемо ждала их, если бы дело дошло до народного голосования. В конце концов они решили не рисковать, а Сципион согласился не посягать на их авторитет. На этих условиях он получил в качестве своей провинции Сицилию и оговорил себе право начать африканскую кампанию, если того потребуют стратегические интересы государства. Впервые в истории Рима в руках полководца оказались столь весомые полномочия.
