Н.Б.: Я ещё помню гастроли Театра сатиры в Ленинграде, куда я тоже поехала. У актрисы Нины Архиповой, жены Георгия Менглета, 1 мая день рождения. С утра у них в номере гостиницы «Астория» – гости. Кто-то уезжает на спектакли, кто-то возвращается, отыграв. А мы с Мишей буквально накануне были в Москве в театре «Современник» на лекции Спиркина и Иванова по парапсихологии, которая длилась около четырёх часов. Слушали затаив дыхание: тогда это была малоизвестная дисциплина о сверхъестественных психических способностях. На экране шли кадры, как на Тибете ламы делают сложные операции без инструментов: пальцами проникают в живот, вынимают опухоли, останавливают кровь, не оставляя на теле ни одного шва. Когда стали показывать операции на глазах, наиболее впечатлительные актрисы теряли сознание.
И вот на дне рождения у Архиповой я обмолвилась о лекции. Народ заинтересовался. В результате весь день я со всеми подробностями это пересказывала. Услышанное потрясло подругу Архиповой – жену режиссёра Григория Козинцева Валю. Поздно вечером мы с Шурой повезли её домой на Васильевский остров, и она нам рассказала, как к ним в Ленинград приезжала подруга её юности Люся с мужем – художником Орестом Верейским. До замужества подруги договорились, что, когда у них родятся дети, они не будут их расхваливать. И вот Верейские у них, Саше Козинцеву года полтора-два. Он стоит в деревянной кроватке, бьёт книжкой по ней и бормочет: «Бу-бу-бу».
– Ах, какой замечательный малыш! – восклицает Люся.
– Он гений! – вторит Валя.
Люся спохватывается:
– Но мы же договаривались, помнишь?
Из кроватки: «Бу-бу-бу».
В комнату входит Орест. Малыш вдруг прерывает свое «бу-бу-бу» и говорит:
– Здравствуйте, Орест Георгиевич! А почему вы не иллюстрируете журналы «Москва» и «Ленинград»?
Потом эту историю мы слышали и от Верейских, которые были соседями Гердтов в Красной Пахре.
А.Ш.: Очень давно было очередное вручение телевизионной премии ТЭФИ. И нам с Володей Меньшовым дали приглашения. Где-то в амфитеатре МХАТа мы сидели вдвоём.
– Ну вот, всё! – воскликнул Володя с присущим ему темпераментом. – Видишь, куда нас посадили?
– Да это же счастье, – сказал я ему. – Всю жизнь Юлю представляли как дочь Меньшова, а Мишу – как сына Ширвиндта. А сейчас говорят, что Меньшов – отец Юли, а Ширвиндт – отец Миши.
М.Ш.: Телевидение для меня уже в прошлом. Моей последней программой стала «Хочу знать с Михаилом Ширвиндтом». Она шла в дневное время, нас кидали по эфиру, и вдруг на наше место встала программа «Давай поженимся!».
Встретившись с гендиректором Первого канала Константином Эрнстом, я его спросил:
– Наша передача чистая, добрая, а тут какая-то чернуха-порнуха.
Как он начал на меня орать!
– А ты знаешь, сколько разводов в стране? Знаешь, как семьи рушатся? Программа создана, чтобы положить этому конец!
Я понял, что это его проект.
А.Ш.: Когда председателю Гостелерадио СССР Сергею Лапину приносили списки участников новогоднего «Голубого огонька», он вычёркивал фамилии людей определённой национальности: Кобзон, Хазанов, Ширвиндт… Но если готовились так называемые отчёты телевидения перед ЦК партии и ему приносили список участников концерта, все эти кобзоны, хазановы и ширвиндты туда вносились. Сейчас же на телевидении рейтинг стал главным. Рейтинг – это какой-то старый еврей. Он всех замучил.
М.Ш.: На телевидении теперь нужен крик и скандал. Я знаю реальную историю, произошедшую в Финляндии. Русско-финская семья позвала из России в гости бабушку. Неделю та пожила у них в доме, после чего соседи вызвали полицию. Они думали, что кого-то убивают. А оказалось, у бабушки просто было включено российское телевидение. Меня не по политическим соображениям убрали из эфира, а чисто по голосовым. Я не громкий. С политическими я последний раз столкнулся несколько лет назад, когда согласился сняться в одной из программ Первого канала, чтобы рассказать о своём YouTube-канале «Съедобное – Несъедобное». Мне предложили приготовить какое-нибудь блюдо. Я подумал: самое простое итальянское блюдо – это прошутто с сельдереем. Тончайшее прошутто и такой же толщины сельдерей сбрызгиваются маслом, и добавляются несколько капель лимонного или апельсинового сока и перец.
Когда договаривались, я в шутку спросил:
– А слово «прошутто» у вас в эфире произносить можно?
– Лучше не надо.
– А хамон?
– Нет. Но ведь можно же чем-то заменить.
– Хорошо, – говорю, – давайте заменим на сало.
Они смеются, потому что «сало» – тоже запрещенное слово на нашем телевидении. В итоге я делал блюдо с грудинкой.
Это, повторю, было несколько лет назад. А то, что сегодня происходит на российском телевидении, – вообще гимн бесчестия. Ни при каких обстоятельствах я не вернусь туда. В фильме «Мимино» герой Фрунзика Мкртчяна в суде приводит слова подсудимого: «Такую личную неприязнь я испытываю к потерпевшему, что кушать не могу». Вот и я такую же неприязнь испытываю к телевидению.
А.Ш.: Говорят: кумир телезрителей… Стать бы кумиром тех, у кого нет телевизора.
