А.Ш.: Из своих 89 лет 80 я провёл в поздравлениях. Сейчас на все праздники и юбилеи не только снимают видео, но ещё всё-таки продолжают писать письма и открытки с поздравлениями. По дизайну они всё лучше и лучше, но тексты – идентичные и, кажется, сочиняются в какой-то одной конторе: здоровья, творческих успехов, долголетия и побед. И только Александр Александрович Калягин, с которым мы видимся крайне редко, ко всем праздникам пишет письма сам. И подпись от руки, а не факсимиле.
М.Ш.: Когда тебя поздравляли с 89-летием, то говорили: «До 120». Мне обидно, потому что я планировал, что ты протянешь до 123-х. Почему тебя так ограничивают?
А.Ш.: Заявляю тебе и им: 117. Это у меня запланировано – и ни шагу ни туда, ни сюда. 118 мне много, 116 – маловато. Так что пусть все запишут, и ты тоже имей в виду, рассчитывай деньги.
Александр Ширвиндт
Я пока ещё действующая фигура. Точнее, полудействующая.
Всё, что тебя окружает, подлежит ревизии времени, настроения и здоровья.
Когда что-нибудь делаешь, думаешь, что это кому-то нужно, а оказывается – только тебе.
Понимаешь, что всё-таки лучше быть сомнительным лауреатом Нобелевской премии, чем безусловным – Ленинской.
Мой так называемый творческий путь… Творческий путь, светлый путь, последний путь… Пути… В Театре сатиры под моим руководством не получилось гениальных свершений. Ни спектакля «Взрослая дочь молодого человека», как у Анатолия Васильева, ни трилогии по Маяковскому – спектаклей «Баня», «Клоп» и «Мистерия-буфф», как у Валентина Плучека. Не получилось шедевров. Потому что я не режиссёр, а педагог.
Когда меня спрашивают, считаю ли я, что моя актёрская судьба сложилась удачно, отвечаю, что всё зависит от того, с кем сравнивать. Если плясать от Чарли Чаплина, то, конечно, ужас, а если смотреть с другой стороны, то нормально.
Раньше в Центральном доме актёра проводились «Вечера несыгранных ролей». Название, конечно, – полный идиотизм: играть несыгранную роль глупо. Тем не менее приходили актёры и говорили: «Я хочу роль Гамлета. Мне уже 54 года, я всю жизнь мечтал об этой роли, но мне её так и не дали». Даже известные актёры просили разрешить им сыграть своих Джульетт и королей Лиров. Я и сам играл там Остапа Бендера.
Очень много лет я в разных ипостасях и качествах занимаюсь хихиканьем. В многоборье спортсмены соревнуются в семи видах спорта – бегают, прыгают в длину, в высоту, метают копьё и так далее. Но их результаты – ниже рекордов тех, кто ограничивается одним видом. То же – и с профессией. Люди упёртые, сосредоточенные на каком-то конкретном деле, добиваются большего. С годами понимаешь, что не надо метаться, быть многоборцем. Борьба должна быть одна – что в спорте, что в жизни.
Горько обретать профессию к концу жизни. Оказалось, что я самобытный писатель. Но поздно. Да и афоризм не тянет на целую страницу.
Я не завидую никому. Что, наверное, плохо. Ведь зависть будирует, побуждает к действиям: «И я тоже!» Но зависть – это и злость, и интрига. Единственное, чему я завидую, – индивидуальному творчеству, индивидуальной работе. Если бы можно было начать жизнь заново, я не стал бы артистом. Я стал бы таксистом или писателем.
Вот говорят о свободе выбора. Но когда человек старый, он уже навыбирался, и трудно выбраться из того, что выбрал. Вынужден любить что получилось и что сам себе создал.
Написал, что не завидую никому, и вдруг понял, что завидую – по-настоящему, глубоко и искренне верующим людям. Причём к концу – всё больше и больше.
Наталия Николаевна и её наставник и друг отец Вадим решили затащить меня в церковь за Истрой и покрестить наконец перед смертью. Я-то был уверен, что я крещёный. С младенчества до школы я не вылезал из церкви вместе со своей нянькой Наташей. Это называлось: я гулял на бульваре. Для меня церковь – практически родина. И после этого меня на девятом десятке крестить!
В литературе постоянно описывается, как человек, совершивший что-то днём, ночью себя винит, корит, клеймит и фантазирует, как он поступил бы, если бы был цельным, смелым, резким и трезвым. Во мне это присутствует.
Риск – это поступок. А поступок всегда связан с переменой. Люди же боятся что-то менять – работу, профессию, семью… Поэтому риск – удел смелых. Если человек к тому же умный, то высчитает, как не проиграть и не накрыться. Глупый и рисковый может сильно нарваться.
Чувство вины ужасно, потому что вина накопительна. А когда становишься совсем древним, то эти «вины» составляют огромный список. Я виню себя за трусость. Я часто уходил от поступка. А трусость – это отсутствие поступка. Она подразумевает предательство. Я никого глобально не предал, никого не убил, но по мелочи суммарно набирается. Врёшь, чтобы не причинять боль. Врёшь ради будущего. Всё это – враньё во имя вранья. Здесь я виноват неоднократно. Я мягкий. Тряпка. Мягкая тряпка.
Пропала вера в искупление – тупик.
