К старости накопилась обида на проявления хамства. Но нельзя обращать на это внимание, потому что иначе надо делать выводы. Проще быть чуть выше этого – на всё не нареагируешься. Да и отвечать бессмысленно – сразу вступаешь на ту же стезю. А это уже для тебя унизительно.
Во мне сидит доброта и очень раздражает. Хочется быть адекватным окружению. Но уже не получится: для злости нужны энергия и мышцы.
Люди стали дико скупы. На деньги, на чувства, на взаимоотношения. Вне зависимости от дарования и ума. Возможно, произошло это из-за компьютеризации Вселенной. Скупость – это страшная клетка.
Алчным людям недостаточен вагон. Им ещё хочется и маленькую тележку.
Интеллигентный человек – стыдливый. Но такие люди выродились. Сейчас не время стыдиться.
Мы привыкли, что когда человек не так мыслит и не так поступает, то он дерьмо. Мне же кажется, что есть люди, которые действительно думают иначе и соответственно поступают. Надо к этому относиться внимательно. Уважительно или неуважительно – другой вопрос, но внимательно. Я абсолютно терпимый. Меня можно вывести из себя иной точкой зрения, но я потом обратно к себе вернусь.
Вообще, точка зрения – это неизлечимо. Всякая точка зрения – это скандал. Так или иначе. По поводу подгоревшей колбасы или по поводу мироздания. Сегодня мощный скандал важнее заслуженного успеха.
Говорят: «Кому надо, тот поймёт». Но их всё меньше. А в основном – или вообще ничего не надо, или поймёт, что ему это не надо, и не простит.
Враги – понятие условное, потому что они не высчитываются. Это момент эмоциональный и сиюсекундный: сегодня первый друг, завтра – первый враг. Если раньше что-то основывалось на глубоких смыслах, то сейчас во всём – в дружбе, любви и даже иногда в профессии, враги – элемент случайности. «Враг» – страшное слово. Это человек, который неприемлем по всем параметрам – физиологически, мировоззренчески, полово, смыслово… Иногда говорят: «Это мой враг. Он вчера меня обосрал». Но если вчера обосрал, а сегодня подтёр и поцеловал, то это не враг. Это эмоции.
Всё чаще я думаю о таком явлении, как отшельничество. В наш бешеный век ты всё время кому-то должен и обязан. И страшно, что многим долг не отдан и обманутые вкладчики в биографию успеют отомстить. А отшельничество – это когда никому не должен. Если это не ссылка и даже не монашество, то очень интересно. Человек, который по сути своей отшельник и приходит к этому, наверное, счастливый. Это даже мощнее веры. Такая самодостаточность. А другим надо общаться. Сам я не отшельник, я балабол.
После того как мой друг офтальмолог Святослав Фёдоров трагически разбился, в какой-то передаче интеллигентный человек из академической медицинской среды серьёзно сказал: «Какой Славка счастливый! Закончил жизнь в полёте». Звучит страшно, но правда в этом есть. Всё время боишься перспективы – «мой дядя самых честных правил». Вот так бы умереть неожиданно: в одночасье, красиво, без всяких обуз для окружающих. Смерти я не боюсь. У меня всё уже было. Только смерти ещё не было.
Наталия Белоусова
Когда умер Шура, я взяла наручные часы, которые он носил. Было странное ощущение: они ходят, а он – нет, они тикают, а его сердце – нет. Надела с мыслью: пусть хоть у меня они тикают. Часы красивые и простые, как Шура.
Наша совместная жизнь начиналась с других часов, которые я храню до сих пор. В 1953 году по случаю окончания школы Шура подарил мне маленькие часики, выпрошенные у бабушки, и завязал их мне на запястье зелёной ленточкой – ремешка у них не было. В то же лето я в письме в Дзинтари, где Шура тогда отдыхал с родителями, написала ему: «Хожу в твоих часах, и, когда слушаю их тиканье, мне кажется, что это тикает не механизм часов, а твоё сердце. Ты не смейся, я теперь во всём вижу и слышу тебя».
Нашу юношескую переписку мы опубликовали в книге «Проходные дворы биографии». Сейчас многие строчки старых писем читаются иначе. Например, тогда же, в 1953 году, Шура писал, что был на кладбище в Риге: «Ты знаешь, какое настроение на кладбище – читаешь эпитафии и грустишь. Лезут в голову разные глупости. Когда ты будешь меня хоронить, Тутик, то, пожалуйста, сделай в плите мою фотографию, чтобы можно было на меня смотреть, когда ты будешь приходить ко мне на могилу. Я пишу глупости, но такое уж настроение».
Ему было 19 лет.
Однажды, уже в старости, я сказала Шуре:
– Я сделаю всё возможное, чтобы не быть на твоих похоронах.
– То есть как?! – закричал он.
– Постараюсь уйти раньше тебя.
– Нет, я раньше, – тихо произнёс он.
Шура всегда говорил, что Миша – стопроцентный сын. Мы с Мишей оставались рядом с ним до последней минуты его сознательной жизни. А потом его повезли в реанимацию, где уже ничего не смогли сделать.
