Шуру в детстве, как он подозревал, могла крестить его русская нянька Наташа, которая брала его с собой в церковь. Но точно он не знал. Меня уговаривал креститься наш друг отец Вадим. Сначала я отказывалась, говоря, что не буду соблюдать посты и читать молитвы. Я считала, что сама должна прийти к вере. Но он настоял, сказав:
– Дай мне возможность за тебя молиться.
Вслед за мной отец Вадим крестил и Шуру. Теперь он же отпевал его.
Мы выбрали церковь на территории госпиталя. Мне поставили стул около гроба, и я не могла отвести от Шуры глаз: такого спокойного лица у него я не видела давно.
После его ухода было очень тяжело, но единственное, что немного утешало: он хотел умереть. Последнее время говорил мне это постоянно. Он страдал и от болезней, и оттого, что мы страдаем, беспокоясь за него. В своих книгах он писал, что не боится смерти, а боится немощности и не хочет быть обузой.
На сцену Театра сатиры я поднималась много раз – во время церемоний прощания с Георгием Менглетом, Валентином Плучеком, Спартаком Мишулиным, Ольгой Аросевой, Михаилом Державиным. Не была только на прощании с Анатолием Папановым и Андреем Мироновым, которые умерли с разницей менее чем в две недели. Я тогда находилась с маленьким внуком Андрюшей в Риге. А Шура летал на их похороны в Москву.
И вот я снова оказалась на сцене Театра сатиры, но теперь уже прощались с Шурой. Я сидела, прижимая к груди букет цветов, который мне вручили его ученики, актёры Театра сатиры Антон Буглак, Артём Минин, Сергей Беляев и Максим Демченко.
Они вышли к микрофону и сказали:
– Александр Анатольевич, вы всегда нам говорили, чтобы мы не были закривленными на сцене. А вот сегодня мы стоим перед вами закривленные, потому что чувствуем глубокую печаль… Мы хотели бы вам сказать спасибо за большое и щедрое сердце. Вы всегда говорили, что в современном мире человек испытывает дефицит любви и нежности. Чтобы не потерять душу, он должен иметь гейзеры искренности. Вы для нас всегда были этим гейзером. Когда в Щукинском училище вы называли нас шпаной и говорили, что нельзя быть злыми и жадными… Когда вы нам рассказывали об Ахматовой и читали Блока… И – наша любимая история – когда вы вспоминали, как сделали Наталии Николаевне предложение зимой с букетом сирени. Спасибо за нежность, учитель! Мы вас очень любим.
Действительно, Шура предложил мне выйти за него замуж очень лаконично: «Пошли в загс». Но при этом поставил передо мной огромный бумажный свёрток. Развернув его, я изумилась – цветущий куст бледно-розовой сирени. Зимой!
И вот его ученики подарили мне такой букет. Они опустились передо мной на колени, и мы, обнявшись, плакали. Они сказали, что теперь будут дарить мне сирень вместо него. Столько цветов было в тот день на сцене, но для меня самой дорогой стала эта сирень.
16 января 2024 года – в то число, когда мы в 1958 году расписались, – я достала клюковку и спросила Шуру:
– Ты не жалеешь, что взял меня в жёны 66 лет назад?
– Пока нет, – ответил он.
Шура никогда не снимал обручального кольца. Теперь у меня на пальце и мое, и его – рядышком.
В день прощания в моей голове вертелась мысль: зачем столько народу, ведь он мой и только мой! А потом возникло ужасное чувство, что я не могу ему рассказать, кто пришёл и что говорил, как преподнесли этот букетик его ученики, как рыдала внучка Саша, когда из театра выносили гроб…
Шура думал о Ваганьковском кладбище. Там Гриша Горин, Андрей Миронов, Булат Окуджава. Но я возражала:
– Нет, тебя только на Новодевичьем!
На следующее утро после его смерти нам позвонили и предложили место на этом кладбище.
В 1956 году Шура писал мне из Киева, где проходили съёмки картины «Она вас любит»: «На студии искал Ваську Ланового (он снимается в фильме по книге “Как закалялась сталь”), не нашёл. Сел гримироваться – налетает кто-то сзади – Васька. Лобызались, лобызались, как будто первые друзья всю жизнь – что значит тоска и одиночество».
Теперь могила Шуры рядом с могилой Василия Ланового.
Мне присылали слова утешения все наши друзья и его коллеги. Из Театра сатиры писали о счастливых годах возле него. Шурина многолетняя помощница в театре Лиана вспомнила, как однажды на нашей даче увидела такую картину: «Вы мыли клубнику и срезали листочки, а Александр Анатольевич сидел на диване и смотрел телевизор. И тут вы кладёте вымытую ягоду ему в рот. Это было так просто и, видно, привычно для вас и так впечатляюще для меня. Я потом сказала своей подруге: “Представляешь, у них внуки взрослые, они много лет прожили вместе и вот так – ягоды с рук”. Столько в этой клубнике было настоящего и важного».
Я прочитала это сообщение Лианы Мише и внучке Саше. На них оно не произвело впечатления – они всю жизнь видели, как он ест с моих рук. И мои руки он сжимал в своих ладонях до последнего. Отпустил, лишь когда впал в забытьё.
Я хочу привести некоторые из посланий, которые получила.
Елена Чайковская:
«Ты сделала максимум, была с ним до последнего. Это очень редко, когда держат за руки в последние мгновения. Он ушёл спокойно, с твоих рук».
