Н.Б.: Я начну с первого, но не для Андрея, а для Шуры, – за 17 лет до последнего. Я помню, что впервые Шура играл графа Альмавиву 1 мая. Тогда был срочный ввод – из театра ушёл Валентин Гафт, исполнявший эту роль. Мы вместе учили текст, а его там много. Я подавала реплики и за Фигаро, и за Сюзанну, и за остальных. Как Шура играет, меня беспокоило не сильно. Мне важно было, чтобы он правильно проговорил весь текст. До сих пор я его помню, хотя прошло столько лет.
А.Ш.: Репетиций было мало, а роль большая. Мы отыграли этот первый для меня спектакль, в котором я метался по сцене в парике и буклях, и в театре возникла тишина. Было ощущение, что накрылись. Сострадательные друзья – Миронов, Державин и Захаров – уговорили Плучека не базлать и увезли меня на дачу к художнику Михаилу Курилко, устроив мне пикник.
Н.Б.: Друзья с жёнами отправились на дачу сразу после спектакля, а мы должны были приехать туда на следующее утро. Андрюша потом сказал нам, что не ложился там спать и утром даже не пил чай – постельное бельё и посуда казались ему недостаточно чистыми. Так как и Михаил Курилко, и его отец, тоже Михаил, были знаменитыми театральными художниками, у них хранилось много костюмов. Друзья решили нас «пугануть»: нарядились в бурки и спрятались в поле около дороги, чтобы неожиданно выскочить при нашем появлении. Была жара, и они, не зная, во сколько мы будем, просидели в этих бурках не один час. Когда мы наконец приехали, все вылезли такие замученные и вспотевшие, что было уже не до «пугания».
А.Ш.: Напились мы там по-страшному, и это как-то сгладило провал. На даче стояло огромное количество рыцарей – с латами и забралами. Друзья прятались в эти доспехи, хихикали, поили меня – расслабляли.
Н.Б.: Мы ходили купаться на речку. Жара наступила внезапно, а до того стояли морозы, и по воде плыли маленькие льдинки. Купальников, естественно, ни у кого не было, все полезли в реку в нижнем белье. Вылезли синими от холода, бросились в кусты – отжимать бельё. И только когда разделись, обнаружили, что кусты такие же голые, как и мы, – ни одного листочка и просматриваются насквозь. Чтобы согреться, Марк Захаров решил прокатиться по берегу и сел на детский трёхколесный велосипед. Его худые коленки торчали над головой. Колёса, конечно, сразу же увязли в песке. Тогда-то и родилась знаменитая фраза, которая вошла в наш лексикон. Сморщив нос, Марк проговорил: «Не очень».
А.Ш.: Через какое-то время мы пришли в гости к Лиле Брик, возлюбленной Маяковского, и её мужу Василию Катаняну. Плучек был приятелем Брик. Её буквально приносили в Театр сатиры на спектакли – она была уже в возрасте, но с абсолютно ясным и иронично-злым умом. И вот сидим мы – Валентин Николаевич с женой Зиной, Андрюша Миронов и я.
– Валя, у тебя хорошие ребята, – говорит она Плучеку. – Но почему Шура играет графа, а Андрюша – Фигаро? Шура же красивый.
Это при Миронове!
Что касается моей так называемой красоты, то она в молодости была совершенно не советской: надо было быть Николаем Рыбниковым, Георгием Юматовым, в крайнем случае Сергеем Бондарчуком или, на худой конец, интеллигентным Алексеем Баталовым.
Н.Б.: Мы не раз собирались в квартире Брик, увешанной фотографиями Маяковского и записками поэта ей, подписанными «Твой Щен». Последний раз я видела Лилю на одной из премьер Театра сатиры незадолго до её кончины (она умерла в 1978 году). Ярко-чёрные крашеные волосы, заплетённые в тонкую косичку, броская красная помада, розовые, как у клоуна, щёки, тёмно-синие веки – и вся в серьгах, браслетах и кольцах. Я подумала: «Не дай бог выглядеть так на старости лет». Спустя годы, вспомнив Лилю, я перестала красить ресницы, раздала все свои наряды, уже не подходившие, как мне казалось, по возрасту, и сняла с себя все украшения, оставив только обручальное кольцо, которое ношу уже 66 лет.
А.Ш.: Кроме Брик, ещё одна дама не скрывала при Андрее, что отдала предпочтение графу.
