М.Ш.: Моя бабушка, папина мама, работавшая в филармонии, рассказывала, что помогала Марку Бернесу. Когда он начинал творческую карьеру в Москве, его не очень занимали в концертах, потому что у него был тихий голос. Бабушка настояла, чтобы его стали приглашать чаще. В общем, благодаря бабушке Бернес стал Бернесом. Так можно сказать?
А.Ш.: Сказать можно всё что угодно. Проверить уже нельзя, а я вынужден тебе потакать.
М.Ш.: От Бернеса мы можем перейти к музыкальности Андрея Александровича. Как-то раз он пришёл к нам домой и подарил папе свою первую пластинку. Сидели гости, он показал им её. На что папа сказал: «Этот стон у нас песней зовётся».
А.Ш.: Андрюша мечтал импровизировать на рояле. Но не получалось. Поэтому всегда выучивал какой-то один аккорд, шикарно его играл, а потом делал вид, что ему надоело, и отпадал от клавиатуры.
М.Ш.: Папа с Мироновым даже выступали со сцены с «Сурком»: папа играл на скрипке, Андрей на рояле. Причём оба не умели этого делать.
А.Ш.: Но чаще всё-таки на концертах за роялем сидел Левон Оганезов, а Андрюша пел. Когда он начал ставить спектакль по пьесе Гриши Горина «Прощай, конферансье!», то на роль одного из основных персонажей, аккомпаниатора, взял Левона. Детей, собак и Оганезова невозможно переиграть по органике. Он сыграл полторы сотни спектаклей. С «Прощай, конферансье!» Оганезов впервые попал на гастроли с театром – они были в Минске. Левон с горящими глазами ухаживал там за всеми. Каждую ночь мы встречали его понурым – изгнанным из очередного номера. В последний день гастролей мы идём с Мироновым, навстречу – синий Оганезов.
– Такое ощущение, – говорит Андрюша, – что этой ночью они дали ему все одновременно.
Н.Б.: Миша в своей книге описывал, как мы ехали в «Михайловское» под любимого Андрюшей Хампердинка. Театр сатиры был на гастролях в Ленинграде, а после последнего спектакля Андрей, Шура, Миша и я поехали в музей-заповедник Пушкина. Накануне отмечали закрытие сезона, спать не ложились, и на рассвете вчетвером выехали на машине. Стояла жуткая жара, и дорогой мы купались во всех водоёмах. Машину вели по очереди. Когда за рулём был Андрей, Шура и Миша спали: один – на заднем сиденье, положив голову мне на колени, другой – на переднем, откинув спинку сиденья, тоже головой ко мне. Мы с Андреем тихо разговаривали о жизни, и вдруг он меня спросил: «Ты счастлива?» И сам понял, что ответ очевиден.
Из бардачка Михаила Ширвиндта
Мы поехали в «Михайловское». Погода была сказочная: лето, солнце, пейзажи! На подъезде к Пушкинским Горам и сейчас-то машин не встретишь, а тогда вообще не было ни души. И вот мы едем: папа – за рулём, Андрей меняет кассеты в магнитоле. (В то время магнитофон в автомобиле был, как сейчас… Думал-думал и не нашёл, чем бы вас поразить, – сейчас есть всё.) Зазвучала песня Хампердинка, и вдруг Андрей как заорёт:
– Сто-о-ой!!!
Папаша – по тормозам, машина с визгом остановилась. Мы все вытаращились на Андрея, а он выскочил наружу, выбежал на середину шоссе – и начал танцевать! Его распирало от счастья!
Сколько лет прошло, а я в деталях помню эту картину: солнце, пустое шоссе, музыка и танцует Андрей. Этот момент стал для всех нас воплощением радости.
Н.Б.: Мы были в гостях у писателя-пушкиниста Семёна Гейченко. Потом купались в Сороти, возле которой гнездились аисты. Ночевали в гостевом доме на тюфяках и подушках, набитых свежевысушенным сеном. Спустя много лет Андрей признался мне, что это путешествие оказалось лучшим в его жизни. После него он возил в «Михайловское» своих жён, и день рождения в 1987 году (последний) отмечал там – с мамой, Ларой и Гориными, но так хорошо, как тогда, уже не было.
М.Ш.: Раз мама упомянула последний день рождения Андрея, давайте вспомним последний его спектакль «Безумный день, или Женитьба Фигаро», который он играл с папой в Риге.
