– Понятное дело, топором. Как раз на ноябрьские!
– На ноябрьские? В том году? И где он сейчас?
– Дома, где ж ещё. Вот, думаем, посадят всё-таки.
– Стоп, ребята! – пытается вникнуть папа. – Объясните толком: убил осенью, сейчас лето, он дома, а милиция?
– Да приезжали, осмотрели всё, Верку увезли. Говорят, все улики против Генки. Да он и не отпирается.
– И при этом он дома? А если сбежит?
– Да куда он, на хрен, сбежит без ног? А сейчас опять говорят, что все ж посадят!
– Подождите! – нервничает папаша. – За что он её убил?
– Да понимаешь, Анатольич, – вдумчиво произносит Павел, – за…ала она его!
– Ну да, – поддакивает Пётр. – За это!
Потрясённый услышанным, папа молча достаёт чекушку и протягивает её страдальцам. Те, благодарно кивнув, удаляются, продолжая беседу:
– Точно тебе говорю – посадят!
– Ну, не знаю…
– Посадят-посадят, богом клянусь…
А.Ш.: Твой папа пока ещё в состоянии какую-нибудь историю про себя рассказать сам. Достопримечательностью этой деревни раньше был пастух и браконьер Вася. Ночами он отправлялся в правительственный заповедник «Завидово» с самодельным ружьём. Пил сколько угодно, не закусывая. Не потому, что брезговал. Не мог. Как-то рассказывает мне:
– Я с этим говнюком договорился: я ему отдаю пол-лося, а он мне – списанную винтовку. На мою-то берданку страшно смотреть. Он же знает, сука, что я браконьерствую (ношу ему всё время). Нет, говорит, боюсь. И вот опять, б…, пристал ко мне, как с ножом к горлу, грозится меня сдать. Снова надо было идти убивать лося или кабана, чтобы ему отдать, – лишь бы отстал. Короче, пошёл. Зима. Сижу. А утром… Вот ты со своей закуской! Послушался я Аньку и съел холодца. Вот такой махонький кусочек. Из чего она, сука, его делает, холодец этот? Сижу, жду лося. И вдруг прихватило! Кладу ружьё, снимаю штаны. Мороз. Жопе холодно! Сел. И так, знаешь, тррррр! Из-за крошки-то холодца! Поднимаю глаза: перед носом – медведь! Я тебе врать не буду, я же тебя люблю. Стоит и ждёт, когда я просрусь.
– И что? – спрашиваю.
– Не поверишь. Вздох – и я на верхушке сосны!
Я жалею, что не записывал за ним. Да и приезжали мы туда редко. В другой раз Вася говорит мне:
– Ты же, б…, молоко любишь? Давай купим корову.
Тогда ещё были коровы в деревне, и он пас три совхозных и шесть частных.
– Купим на паях, – продолжает.
– Как это, – спрашиваю, – на паях?
– Ты покупаешь корову, и она у нас пополам. Когда приезжаешь – пьёшь молоко.
Купил я корову. Она звалась Ночка. А когда приезжал я, её звали Фира. Наталия Николаевна не даст соврать (она уже не даёт мне соврать около ста лет, поэтому я такой правдивый): когда мы подъезжали к деревне, а он на коне пас стадо и видел нас, то орал на весь луг:
– Фира, бл…дища! Фира! Хозяин едет!
И она бежала к нему. Она знала, что у неё есть жидовский псевдоним.
Сейчас мне молоко пить запрещают, но я иногда пью. Если увидит Наталия Николаевна, это практически кастрация. Хотя нет, кастрация уже бессмысленна. Просто изоляция.
Н.Б.: Возвращались мы как-то с той дачи в Москву. Отъехали от деревенского дома 20 километров, и старый джип заглох в чистом поле и не заводится. А там заповедная зона, никаких населённых пунктов, проезжает одна машина в сутки. До Ленинградского шоссе те же 20 километров. Стоим. Жара. Что делать, непонятно. И вдруг на горизонте замаячила машина. Мы одновременно обрадовались и напряглись: проедет мимо или нет? Не проехала! Подъезжает парень на шикарной иномарке.
– А ведь ваш джип, – говорит он, – вытащил меня позавчера из топи около реки.
Это был первый случай, когда узнали не Шуру, а машину.
– Если бы не ваш джип, – продолжает парень, – не знаю, что бы я делал. Что у вас стряслось?
Он вынул трос, и мы поехали на буксире через лесок, вдоль реки Ламы. (Отсюда, кстати, название города Волоколамск – в старину волоком по суше перетаскивали суда из реки Ламы в реку Волошню. А теперь волочили наш джип.) Когда мы въехали в посёлок, где была дача этого парня, все жители сбежались поглазеть, что за грязную ржавчину привёз их сосед. Но, увидев, кто сидит в этой ржавчине, начали охать, ахать и помогать её чинить. Натащили деталей, открученных от своих машин, – для такого гостя не жалко! Через несколько часов мы, накормленные и обласканные, уезжали от них на практически новом автомобиле.
Я сказала мужу:
– Помнишь сказку, как девочка убегала от Бабы-яги? Она смазала ворота, чтобы не скрипели, и они благодарно открылись перед ней, перевязала ветки берёзки ленточкой, чтобы не сломались от ветра, и ветки не стали стегать её по глазам и пропустили. Как хорошо, что ты перевязал берёзку: не узнал бы парень наш джип, проехал бы мимо, и сидели бы мы до сих пор в поле.
М.Ш.: Кроме пастуха Васи, в деревне Синцово был ещё один наш любимый персонаж – баба Полина, жившая напротив. Сейчас туда уже понаехали дачники, а раньше стояло пять с половиной домов. Баба Полина сидела и смотрела в окно.
– Вон, Васька пошёл. Куда это он, интересно? Ба, в проулок пошёл.
