Андрей к тому времени закончил политехнический институт и работал на заводе инженером, а Петр Никитович по-прежнему в педагогическом училище. Встречались они вечером, на скорую руку приготовив ужин, садились за стол и рассказывали, перебивая друг друга, о своих делах.
Однажды Андрей заметил, что отец шарит утром руками в поисках очков по столу, хотя очки лежали на самом видном месте, и предчувствие беды сжало ему сердце. Он молча подал отцу очки, а тот вдруг крепко сжал Андрею руку и вздохнул. После этого случая Андрей стал провожать отца на работу и встречать. Но отец видел все хуже и хуже, врачи разводили руками — тяжелое ранение головы. Вскоре отцу пришлось уйти на пенсию. Из дома он не выходил. Целыми днями сидел в пустой квартире и что-то писал. Писал торопливо, засиживаясь по ночам. На укоры сына отвечал односложно: «Андрюша, пойми, сынок, мне надо закончить…» — тут он замолкал и снова брался за авторучку. Но буквы с каждым днем становились все больше, строчки в рукописи все реже. А Андрей, возвращаясь домой, все чаще заставал отца сидящим в кресле с закрытыми глазами.
Однажды Андрей взял несколько листов и прочитал: это были его воспоминания. Жизнь отца, деда… Андрей, работавший к тому времени в отделе пропаганды обкома комсомола, усмехнулся. В его столе лежало несколько рукописей воспоминаний старых комсомольцев, участников гражданской войны. Были они несовершенны и для печати не годились, но… у Андрея на хватало сил сказать об этом этим заслуженным людям. Он понимал их. Прожив жизнь, они хотели рассказать о ней младшему поколению…
Читая торопливые записи, Андрей вдруг понял, что отец этим живет. А когда Петр Никитович не смог продолжить записи, Андрей понял, что отец потерял дело, которое давало ему силы жить…
— А зачем мне магнитофон? — удивленно спросил Петр Никитович, поворачиваясь лицом к сыну.
— Понимаешь, отец, я подумал, что ты сможешь продолжать свою работу… ту, которую ты начал и не закончил. — Андрей ласково погладил отца по плечу. — Это очень просто: вставляешь кассету, включаешь магнитофон на запись и диктуешь. Да это и удобней, чем писать авторучкой. Я слышал, что сейчас все писатели пользуются только магнитофонами…
Плечо отца под рукой Андрея вздрогнуло. Отец прижался щекой к его пальцам и дрогнувшим голосом спросил:
— А ты что, читал?
— Читал, папа.
Отец молчал, и Андрей, поняв молчаливый вопрос, спокойно и тихо произнес:
— Я думаю, отец, это нужное дело… И для тебя, и для меня… Ты должен продолжать работу. Ты просто обязан довести ее до конца. Я буду помогать тебе, папа. На машинке печатать я умею. Ты будешь надиктовывать на кассету, а я по воскресеньям перепечатывать.
— Что это ты, боец, уж больно скромен на совещаниях? — Росляков с шутливой строгостью посмотрел на Кудряшова.
Андрей смущенно пожал плечами.
— Ты не красней.
— Да вы, Владимир Иванович, сами все ставите на свои места, так что и добавить нечего.
— Ты же оперативный работник, Андрей. И учти: на совещаниях нет полковников и лейтенантов, все равны. И одна твоя мысль может оказаться ценней двухчасовой беседы. Верно я говорю, Петров?
Геннадий Михайлович серьезно кивнул головой.
— Хорошо, — довольно произнес Росляков и нажал кнопку звонка. Дверь открылась, и на пороге показался дежурный. — Попросите войти Марию Степановну Смолягину.
Смолягину полковник встретил около дверей и, бережно поддерживая под руку, провел и усадил ее в кресло.
Мария Степановна была одета в темное платье с высоким воротничком и домашние валенки в литых галошах. На голове пушистый платок с длинными косичками по углам. Она спокойно опустилась в кресло и с любопытством осмотрела кабинет. Встретилась глазами с Андреем, чуть улыбнулась и, опустив глаза, поправила на груди концы платка.
— Мария Степановна, — голос Рослякова прозвучал мягко, — вы уж нас извините, что потревожили, но, как говорится, нужда заставила… Конечно, много лет прошло с тех пор, трудно вспомнить, но вы должны нам помочь. Речь идет о тех людях, которые служили у фашистов, в полиции или там еще где-то. Вспомните, пожалуйста, как они выглядели, какие-то характерные приметы. Ну, скажем, родинка, манера говорить, какие-нибудь увечья, бросающиеся в глаза.
Смолягина выпрямилась в кресле и внимательно посмотрела на полковника.
— Постарайтесь вспомнить, Мария Степановна, это очень важно для нас. — Росляков помедлил и представил Андрея и Петрова: — Это наши сотрудники, подполковник Петров и старший лейтенант Кудряшов.
— Немного таких у нас было, — наконец выговорила она, — немного… Во-первых, конечно, «хлыст»… Настоящей фамилии его никто не знал… Ходил он в галифе и гимнастерке… зимой в полушубке командирском и валенках… Худой такой, голова вперед вытянулась… лицо костлявое, а уши… уши треугольником. Вот так вот висели, — Мария Степановна показала руками в воздухе треугольник, — нос мясистый и с горбинкой, — продолжала она, напряженно потирая виски, — волосы всегда зализанные, беленькие, словно у мальчонки летом…
— Вы не видели его в немецкой форме? — спросил майор.
— Нет, такого не было… он в штатском ходил…
