— Хлеб не берег, — негромко произнесла Смолягина, — ест, а крошки на пол стряхивает… — Она замолчала и задумалась, потом встрепенулась, продолжила: — И валенки никогда не обметал в сенях… Войдет, вроде и поклонится, а сам лезет в грязной обувке прямо в горницу, а говорил он по-нашему… только чисто уж больно, словно все время настороже. — Она снова замолчала. — Недели через две очухался мой парень… Рассказал о себе, что из эшелона сбежал. Семья у него: жена и двое детишек-близнецов. Пленный… из окруженцев… Еще неделя прошла, вижу, он мается. А как-то раз говорит: «Уходить мне пора, Мария, не дай бог, немцы нагрянут — не сносить вам головы… К нашим буду пробираться». Долго думала я… Человек незнакомый, пароля не знает, с другой стороны, солдат из плена бежал, вроде как и помочь надо, и не решаюсь. Вот так и думала-гадала, а один раз к вечеру, гляжу, выходит мой постоялец в своей шинелишке и говорит: «Прощай, Мария, ухожу я…» — «Постой, — говорю, — парень, пропадешь ни за грош — кругом постов фашистских наставлено — ни пройти, ни проехать, а мест наших ты не знаешь. Отведу я тебя в одно место, а там видно будет». И пошли мы к Груне… Больше я его и не видела… Потом был тот страшный бой на Радоницких болотах, когда наши все погибли… Целый день громыхало и всю ночь. А наутро, гляжу, фашисты катят, сняли с подвод раненых и в школу снесли… Потом «хлыст» пошел по дворам, народ собрал около школы и говорит: «Доблестные германские войска разгромили банду партизан на болотах…» Так сердце у меня и захолонуло… А тут Васька Дорохов проходил, «хлыст» останавливает его, берет за рукав и говорит: «А ты, Дорохов, можешь в сторожку возвращаться, теперь тебя никто не обидит. Германская армия за тебя заступится». Согнулся тот, — Мария Степановна поморщилась, — и заковылял в сторону — люди кругом, стыдно, поди, сволочуге стало… Ох, Андрей Петрович, милый ты мой, вот ты грамотный человек, скажи, откуда такие люди родятся? Вроде свой все время был, в колхозе состоял, отец с матерью всю жизнь с картошки на воду перебивались, а вот, поди ж ты, служить к гадам подался, вроде лакея при них был… А может, — она задохнулась и, вытирая сухонькой ладошкой глаза, быстро и нервно выкрикнула, — а может, это он, подлюга, фашистов на болото провел? Может такое быть?
На улице было темно и зябко. Андрей включил электрический фонарь и, закинув ружье поудобнее за плечо, быстро зашагал по направлению к болотам. Дорога была мягкая, засыпанная торфом, и болотные сапоги Андрея утопали в нем по щиколотки, это было неудобно, и тогда он высвечивал фонарем обочину и переходил на твердую землю. За деревней начались холмы. Были они невысокие, очевидно, остались от торфоразработок, как и длинные глубокие канавы с застоявшейся водой, сплошь покрытой пленкой ряски.
Слева и справа от дороги стояла высокая, почти в половину его роста, трава, и на буграх и вдоль канав желтели полосы высохшего камыша.
«Самое время для пролета, — подумал Андрей, глядя, как на востоке начинает светлеть небо, — надо бы ружье собрать».
Он остановился, расстегнул чехол и вынул ружье. Всегда, как только заряженное ружье оказывалось в руках, Андрей чувствовал необъяснимое волнение. И воздух начинал пахнуть как-то особенно, невероятно обострялись слух и зрение, походка становилась почти неслышной.
Дорога уперлась в невысокую насыпь узкоколейки. По ней ходили электровозы с грузовыми вагончиками, наполненными торфом. Андрей огляделся. Слева начиналась канава, а справа тянулась широкая ложбина с разбитой дорогой. А еще дальше виднелись заросли камыша с редкими языками свободной от него воды. Насыпь была песчаная, шпалы почти совсем ушли в землю, идти по ним было легко, и Андрей, сам того не замечая, ускорил шаг, не переставая зорко посматривать по сторонам. Вдруг слева со свистом вылетела стайка чирков и, набирая высоту, пронеслась над канавой. Андрей вскинул ружье, прицелился: бац — прогремел правый ствол, бац — откликнулся левый…
Он быстро, переломив ружье, вытащил стреляные гильзы и вставил новые патроны, глядя словно завороженный, как падает, сложив крылья, чирок. Андрей повесил чирка на тороку и медленно зашагал по шпалам. Около переезда он снова сошел на дорогу и, пройдя с километр, свернул на тропку, которая лениво извивалась между холмами. Потянулись невысокие кусты и березки, потом лес стал гуще, но такой же сырой и неуютный, как и все торфяники, по которым шел Кудряшов. Лес расступился неожиданно, открыв поляну и маленький домик.
Дорохова он увидел издалека. Тот стоял около калитки и молча смотрел на приближающегося Андрея.
— Здравствуйте, Василий Егорович, — поздоровался Кудряшов, — вот решил на охоту выбраться… Примете?
Тот молча кивнул и, повернувшись, распахнул калитку. Двор был совсем маленький, непохожий на просторные деревенские дворы. Слева от калитки стояла конура, около которой сучила лапами гончая, внимательно рассматривая незнакомого человека. Заметив ружье, она еле слышно взвизгнула, а хвост ее быстро-быстро заходил.
