Это был момент принятия серьезного решения, и все на борту "Фетиды" поразились силе воли этой удивительной женщины. Все, кроме одного человека. Эбнер Хейл подумал, что, хотя такое решение Маламы было замечательным для страны безграмотных язычников, все же начинать надо было не с этого. Поэтому он приблизился к Алии Нуи и негромко произнес:
– Малама, мы принесли вам не только алфавит и приехали не только для того, чтобы научить вас писать свои имена. Мы принесли с собой слово Божье, и пока вы не примете его, все, что вы напишете, не будет иметь никакого значения.
Когда эти слова были переведены Маламе, на её луноликом лице не отобразилось ни единой эмоции. Она лишь так же спокойно заявила:
– У нас есть боги. Нам нужно научиться читать и писать.
– Но письменность без Бога бесполезна, – упорствовал Эбнер, и при этом его маленькая светлая голова едва доходила до шеи Маламы.
– Нам говорили, – не менее твердо продолжала женщина, – что письменность идет на пользу всему миру, а вот Бог белых людей помогает только белым людям.
– Вам все неправильно объяснили, – настаивал Эбнер, подавшись вперед.
К всеобщему удивлению, Малама никак не отреагировала на этот выпад, а только повернулась к женщинам и спросила:
– Кто из вас жена этого маленького человечка?
– Я, – не без гордости сказала Иеруша.
Маламе это понравилось. Она успела заметить, как ловко Иеруша управлялась с шитьем не совсем обычного платья, и поэтому объявила:
– В течение первого лунного месяца вот она будет учить меня читать и писать, а в течение следующего – вот он, – и она указала на Эбнера, – будет обучать меня новой религии. И если я приду к выводу, что и то и другое имеет одинаковую важность, по прошествии двух месяцев я честно объявлю вам об этом.
Кивнув собравшимся, Малама прошла к парусиновой люльке и приказала слугам расстегнуть платье и снять его. Затем она попросила Иерушу показать ей, как правильно складывать эту новую для неё одежду, и только после этого расположилась, как прежде, в люльке, свесив руки и ноги и устроив подбородок на канате. Кабестаны застонали. Матросы принялись поднимать люльку над палубой, и капитан Джандерс снова занервничал:
– Ради Христа, все так замечательно складывается! Только не уроните её сейчас!
Дюйм за дюймом драгоценный груз опустили в каноэ, и наконец Алии Нуи выкатилась из парусиновой люльки, после чего слуги помогли ей подняться на ноги. Прижимая новое платье к щеке, она прокричала во всю силу своего голоса:
– Теперь вы все можете сойти на берег!
Тут же на воду были спущены шлюпки, увозящие миссионеров к их новому дому. Лодки выстроились "гуськом" за величественным каноэ Маламы, где на носу и на корме стояли носители жезлов с перьями, а все остальные слуги старательно отгоняли мух от обнаженного тела своей повелительницы. Она же, высокая и гордая, все так же бережно прижимала к лицу только что сшитый для неё наряд.
Пока Малама случайно не выбрала супругов Хейл в качестве своих учителей и наставников, миссионеры не знали, кто из них останется на Мауи, а кому предстоит отправиться на соседние острова. Сейчас же стало очевидно, что по крайней мере одна пара уже нашла свой новый дом, и когда шлюпки подплывали к берегу, Эбнер с интересом принялся рассматривать непривычный пейзаж и поселения, где с этого дня ему предстояло трудиться долгие годы. Его взору открылась одна из красивейших деревень во всем Тихом океане, древняя Лахайна, столица Гавайев. Её лагуну защищал коралловый барьер, на который, не переставая ни на миг, обрушивались одна за другой волны, разбиваясь белой пеной, и, шипя, отступали назад. Там, куда вода уже не доставала, играли на песке очаровательные голые ребятишки, сверкая ослепительными улыбками.
Впервые в жизни Эбнер увидел кокосовую пальму, настоящее чудо тропиков. Её ствол изгибался под ветром, как пружина, раскачиваясь во все стороны, и при этом каким-то таинственным образом дереву удавалось оставаться на своем ненадежном месте. За пальмами начинались аккуратно распланированные поля, доходящие до самых гор. Таким образом, вся Лахайна напоминала собой один огромный цветущий сад.
– Вон те растения с темными стволами и есть хлебные деревья, объяснял Кеоки. – Они кормят нас. Но лично я в Бостоне скучал вон по тем, низкорослым с густой листвой. Они дают отличную тень, где можно отдохнуть от жары. Их называют "дерево коу".
Иеруша присоединилась к беседе, заметив:
– Вот теперь, когда я своими глазами вижу все эти цветы и сады, я начинаю понимать, что, наконец-то нахожусь на Гавайях.
– Тот сад, на который вы смотрите, – с гордостью сообщил Кеоки, – и есть место, где я живу. Вон там, где небольшой ручей вливается в море.
Эбнер и Иеруша попытались что-то рассмотреть сквозь густые листья коу, которые росли здесь в несколько рядов, но так ничего и не разглядели.
– А вон те хижины, – поинтересовался Эбнер, – они из травы?
– Да, – кивнул Кеоки. – В нашем поселке девять или десять таких домиков. Как красиво смотрятся они со стороны моря!
– А что это за каменная площадка? – не унимался Эбнер.
