– Ну простите, просто у неё день рождения был, вот на той неделе, они уже несколько месяцев не виделись, она младшая, ему без неё так плохо, – бормотала мама.
– Слушайте, правила – это правила. Всё! Сумки будем заносить?
– Костя, – прошептала мама, отворачиваясь.
Она вытащила деньги из паспорта и отдала мне.
– Косте отдашь, это на билет. Купите мне обратный.
А я стояла и смотрела на эту тётку в форме. Которая не пускала меня к папе. И мама стояла и смотрела. Мне хотелось, чтобы она заметила, что я сейчас прожгу её взглядом насквозь, и в её серо-зелёной куртке будет дырка! В ней самой будет дырка!
Но ей было всё равно.
– Вы долго ещё будете стоять?! – закричала она маме. – Если не хотите, пропустите других.
– Да как же, – пробормотала мама и стала помогать Косте затаскивать вещи в проходную. Ирка тоже взялась за пакеты.
У Ирки было скорбное выражение лица, но я знала – это она для видимости. Она радовалась предстоящей встрече с папой. Радовалась тому, чему мне радоваться не позволили. Я взяла какую-то сумку и тоже поволокла в проходную. Косте можно, а мне нет?
Мама вырвала сумку на пороге.
– С ума сошла? Она тяжёлая!
Но я молча, сдерживая слёзы, заволокла внутрь эту тупую сумку, а потом уселась на неё.
– Может… – нерешительно начала мама.
– Не может, – отрезала тётка, просовывая их с Иркой паспорта в маленькое окошечко за стеклом и толстой решеткой. – Если так хотите эту провести, оставьте старшую!
Ира дёрнулась. Мама покачала головой и положила мне руку на плечо. Но я спихнула её и выскочила на улицу.
Костя вышел за мной. Дверь захлопнулась.
Мы с Костей уселись в машину. Он на своё место, я за ним.
– Сядь за Иркиным, – попросил он, – я своё кресло хочу опустить.
Мне было всё равно. Я могла бы и на улице посидеть, прямо на снегу. Какая разница? И в груди, и в животе, и в пальцах ног и рук – везде у меня был тот же холод, что и снаружи, на улице.
Я ненавидела Ирку.
В голове мелькнула дурацкая мысль – может, таджики тоже кого-то ужасно ненавидят, и им поэтому не холодно на таком морозе в тонких джинсовых куртках?
– Обидно, да, – сказал Костя, зевая и вытягиваясь на своём кресле.
– Даже не представляешь себе насколько, – еле выговорила я.
– Почему не представляю?
Я покосилась на него. То есть на его затылок. Какой же он… Ну неужели всё надо понимать буквально? Или он издевается?
– Потому что у меня было что папе рассказать! – выпалила я.
– Это понятно, – кивнул он, закидывая руки за голову.
– Ну конечно, не такое важное, как у вас с Ирой.
Я старалась говорить ровно, но всё равно получилось язвительно.
– Да и у нас неважное, – сказал Костя, – это Ирке важно. А если ваш отец не разрешит мне на ней жениться, я её украду. Поможешь?
– С удовольствием, – буркнула я, – очень она мне нужна.
Я помолчала и добавила:
– Зря ты сказал, что у вас неважное. Я бы так хоть за дело мучилась.
– Может, ты своё важное в письме напишешь?
– Да не могу! – взорвалась я. – Я о живом человеке хочу рассказать! О маленьком! У меня слов не хватит. Тут показывать надо! Изображать. А ещё… Ещё я хочу сразу видеть папины глаза, понимаешь? Он же удивится, что я к ней хожу.
– К кому? – спросил Костя.
– Да неважно.
– Ты определись. Важно или неважно.
– Я познакомилась с одной девочкой, – вздохнув, начала я, – она маленькая, понимаешь? Совсем. Ей два годика. Она сестра моего одноклассника. Они разрешили мне приходить после школы играть с ней.
– Типа няни? Платят-то нормально?
– Да никто мне не платит. Просто хожу и играю. Я очень хотела папе рассказать. Потому что меня никто не понимает. Только папа и вот она.
– А, ну да! Переходный возраст, никто не понимает.
– Тебе обязательно надо всем ржать?
– Не, слушай. Я рад. С детьми прикольно.
– Да, ты правильно настраиваешься, – съязвила я.
– Ага! А ты чего с ней делаешь?
Я помолчала, собираясь с мыслями. Внутри у меня всё просто ныло от обиды. Но потом как прорвало…
– Да много чего! Знаешь, я когда в первый раз к ней пришла… Она меня, конечно, не сразу приняла. И я взяла ложку для ботинок и стала её крутить на пальце. Ей это очень понравилось. А потом она испугалась фена. И залезла ко мне на руки.
– Слушай, я тоже боялся фена, когда маленький был, – оживился Костя, – хотя не, погоди! Пылесоса боялся. И блендера.
– Когда ты был маленький, были блендеры? – усомнилась я.
– Мне двадцать шесть, а не пятьдесят.
– Прости, – смутилась я, – я, кстати, тоже блендеров боялась. Я вообще психованная была. Спала плохо.
– Я тоже, – кивнул Костя. – Знаешь, какой у меня был самый страшный кошмар? Сова на унитазе!
– Что? – обалдела я. – Да ладно!
Я схватилась за Иркино сиденье, обняла его.
– Ты врёшь! Тебе Ирка рассказала!
– Про сову? – удивился Костя.
– Конечно! Это же мой кошмар! Мне она снилась всё детство. Заходишь в туалет ночью…
– А там сидит на унитазе белая такая, – продолжил Костя, – когтями цепляется. И смотрит внимательно.
– Точно! И бежишь.
– Маму зовёшь.
– Ага.
Мы помолчали.
– Странно, да? – сказала я.
– Угу, – отозвался Костя.
– А ты в детстве был разговорчивый?
Он искоса глянул:
– А что, похоже?
Я улыбнулась.
