Если поездка на перевязочный пункт была нелегкой, то их возвращение в полевой лазарет было еще труднее. Как Лилли ни старалась, она не могла избежать всех выбоин, потому что их поверхность, казалось, покрывала бóльшую площадь, чем сама дорога. Каждый наклон и скачок колес вызывал хор стонов, который доносился до них из кузова – обескураживающее напоминание о неотложности их задачи.
– Как далеко, по-твоему? – спросила она Констанс по прошествии долгих минут, молясь Богу, чтобы человек, сидящий на сидениье между ними, не услышал тревоги в ее голосе. Но он никак не отреагировал, и понять, заметил он ее волнение или нет, было невозможно.
– Трудно сказать. На этой машине ведь нет счетчика пробега?
– К сожалению.
– Так посмотрим, узнаем ли мы местность. Фермерский дом там, справа – ты его помнишь? Он стоит под таким странным углом. Не могу понять, почему он до сих пор не упал.
– Констанс, – многозначительно заметила Лилли, едва не скрипя зубами. – Мы тут не для того, чтобы любоваться красотами ландшафта.
– Успокойся! Я помню эту дорогу. Мы тогда проехали всего несколько минут от лазарета до этого места. Так что мы почти у цели.
Констанс была права. Машина рядового Джиллспая, ехавшая впереди, скрылась за поворотом дороги, проехала мимо разрушенного дома, который в других обстоятельствах выглядел бы довольно комично, а дальше, всего в нескольких сотнях ярдов, находился полевой лазарет.
«Я здесь, а потому я могу внести свой вклад в общее дело. Как вы и говорили».
Он лежал на кушетке уже больше часа и не мог уснуть, хотя отчаянно устал. Как ни старался Робби, ему не удавалось стереть из памяти слова Лилли. Или выражение ее лица, когда она смотрела на него. Она была права: это он поощрял ее желание вступить в ЖВК. Почему же он теперь возражал ей?
Ответ лежал на поверхности, и Робби стыдился его. Он боялся. Он давно, очень давно так не боялся.
Жестокие видения не давали ему покоя: снаряд разбивает ее машину на дороге к перевязочному пункту. Она становится жертвой газовой атаки на перевязочный пункт, немецкая диверсионная группа прорывается через линию фронта и совершает налет на ППП или даже на Пятьдесят первый. Такое случалось и раньше вдоль линии фронта.
А потом были ужасы, с которыми Лилли придется сталкиваться каждый день. Он описал их со всей возможной наглядностью, на какую отважился в тот октябрьский день в кондитерской. Но никакой рассказ не мог передать весь ужас страданий, отчаяний и бесконечных утрат, в который погрузятся она и ее подруги.
И в то же время он никогда не испытывал сильной озабоченности судьбой тех женщин, с которыми работал, впрочем, ни одна из них и не приветствовала бы таких сантиментов. Они находились здесь, чтобы делать свое дело, чтобы приближать победу, и у них не оставалось времени на то, чтобы занимать голову старомодными представлениями о так называемом слабом поле.
Пришло время честно признать ту роль, которую он сыграл в этом деле. Это он поощрял ее желание поступить в ЖВК. Да, черт побери, он ведь даже расхваливал ее способности в рекомендательном письме старшему администратору корпуса.
И теперь она приехала сюда, и что бы он ни сказал и ни сделал, изменить это уже невозможно. Он должен принять случившееся. Заставить себя принять случившееся. Так почему же ему не использовать этот поворот судьбы с благодарностью? Как дар, простой и чистый. Дар времени, которое он проведет с Лилли.
Он сможет видеть ее лицо каждый раз, когда они будут встречаться в столовой или в приемной палатке. Он сможет, не привлекая к себе внимания, разговаривать с ней, сидеть время от времени с ней за чашкой чая.
– Капитан Фрейзер? Извините, что беспокою.
Это был рядовой Диксон; скорее всего старшая медсестра отправила его по палаткам будить врачей.
– Который час?
– Почти половина десятого. Вы нужны в операционной, сэр. Только что привезли первую партию раненых.
– Спасибо. Сейчас буду.
Робби сел, свесил ноги с кушетки и начал зашнуровывать ботинки и краги. Он не ел, не спал, не мылся, и ему надо было оставаться таким – усталым, голодным и небритым – еще много часов.
Он будет работать, пока в приемной палатке не останется ни одного раненого, потом поест. Он умоется, может быть, теплой водой, если цистерны к тому времени еще не опорожнят, потом побреется.
А потом – ему придется быть осторожным; он не хотел, чтобы у нее начались неприятности – он найдет Лилли, извинится и наладит с ней отношения.
Когда впереди показался лазарет, Лилли облегченно вздохнула, чуть ослабила хватку руля, и тут же колесо «Форда» наскочило на камень, спрятавшийся под дорожной грязью. Из кузова до нее донеслись жалобные стоны – укор за секунду рассеянности.
Теперь дорога стала чуть ровнее, и она увеличила скорость, когда приблизилась к палаткам и навесам лазарета. Машина рядового Джиллспая уже остановилась, и она увидела Бриджет и Анни, которые стояли с мрачным видом, пока санитары и медсестры делали свое дело.
