- Почему бы не назвать его Майклом? - предложила она.
Клод стрельнул в меня взглядом. Я почувствовала, как краска бросилась мне в лицо. Гевин, который наотрез отказывается подпитывать, как он выражается, «эту мистику», такой милый, такой добрый Гевин поднялся, налил всем выпить и начал выдвигать другие предложения «в честь валлийских дядюшек». Протянув мне стакан, он так нежно, с таким пониманием поглядел на меня, что у меня слезы на глаза навернулись.
В 1955 году Клод встретил нас в Саутгемптоне и довез до Лондона. Было так здорово видеть его снова. Он совсем не изменился - тот же безумный юмор, тот же дикий полет фантазии. Самый веселый человек на свете. Тем вечером, когда дети были уложены в кровать, а Гевин отправился позвонить матери в Уэльс, мы поглядели друг на друга, серьезно, без шуток, в глазах - ни смешинки.
- Я пытался найти его. От этих бородатых ублюдков помощи не жди. Грубияны. Они такого про него наговорили, и про тебя тоже. Один Алексис остался, этот милый родственничек. Я сидел попеременно в «Куполь» и в «Селект», пока он не объявился наконец. Я ведь его только раз видел и поэтому сомневался. Но это был точно он. Официант из «Селект» сказал мне, что это он. Вежливый такой. Милош уехал, говорит. И он не знает куда. Если хотите написать ему, пишите на адрес Алексиса, а он перешлет, если услышит что-то о брате. Я спросил у него адрес, и он знаешь что ответил, чертов ублюдок? «Селект», бульвар Монпарнас, Париж, 14.
Стыдно признаться, но я не съездил ему по морде. Просто попытался переубедить его. Но он только усмехался, наслаждался своим положением, гаденыш. Сама знаешь, как мальчишка, который крылья мухе обрывает. А потом заявил: «Кароле никогда в голову не приходило, что Милош, быть может, уже по горло всем этим сыт?» Должен признаться, это поставило меня в тупик. Ублюдок.
Мы помолчали немного.
- Знаешь, - подвела я итог, - в этом нет никакого смысла. Он мог бы и написать. Даже если это правда, он все равно написал бы. Ерунда какая-то. Я оставила ему адрес Тора. Он не слишком хорошо себя чувствовал, когда я уезжала из Парижа, - этот кашель, да еще простуда, которая никак не желала излечиваться… «Отель дю Миди» к тому времени закрылся, помнишь? Мы снимали комнату на Месье-ле-Пренс, да и то временно. В семинарии он уже несколько месяцев не появлялся, но договорился с одним другом, что тот будет пересылать его почту туда. Серж, так того мальчика звали. Думаю, ты его не знал. Серж. Он велел мне писать Сержу, потому что не знал, в какой отель переедет. А ты в Лондоне был. О господи! Если бы ты не уехал в Лондон, он наверняка повидался бы с тобой, я в этом просто уверена. Это все Алексис, чует мое сердце. Но как ему удалось? Как он заставил Милоша слушать его? Какие слова нашел? Милош ведь был таким упрямым… Помнишь его, Клод? Его так просто с намеченного пути не сбить. Он знал, что я люблю его… он знал, знал… - Я заплакала.
- И все еще любишь его, - долетел до меня голос Клода, низкий, неверный.
Я не ответила. Да этого и не требовалось.
Это было в 1955 году. С тех пор мы ни разу не говорили о нем. Я любила Гевина, но по-другому. Жизнь била ключом, четверо детей. Мы просто никогда больше не говорили о нем, и все тут.
На рю Бонапарт, по пути к реке, меня снова охватил страх. Что известно Клоду? Зачем он летит сюда, в Париж? На глаза навернулись слезы, улица поплыла. В голове у меня крутился один вопрос, крутился и крутился, как огненное кольцо в темноте. Кто поступил так со мной, кто искалечил меня, кто разрезал мою душу надвое? Где теперь Алексис? Кто сделал это, кто, если не я?
- Знаешь, - задумчиво произнес он, - мы как будто в двух мирах живем, ты и я. То снимаем маски, то одеваем, как двуликие Янусы.
Мы расположились на набережной острова Сите, рядом с памятником Генриху IV. На дворе стоял первый теплый мартовский денек.
- Когда мы здесь, на Левом берегу, с Клодом, Филиппом и остальными, мы одни. А когда мы в отеле у каналов - мы совсем другие. В кафе сидим одни мы, вдоль шлюзов гуляем другие мы.
Он повернулся на живот, чтобы поглядеть на мою реакцию. Я ничего не ответила, и он продолжил:
- Другие мы - тайные. Более… более реальные. Или менее реальные, может быть. Да, наверное, менее реальные.
- Я - вполне реальная, - прошептала я.
Он смотрел на траву, на тоненькие росточки городской травки, пробивающиеся через мостовую. Пальцы его водили вверх-вниз по травинкам, как будто перышки гладили, только чтобы потрогать - какие они на ощупь.
- Я не уверен, что ты - реальная, - медленно произнес он. - Не уверен, что ты здесь, что это твоя рука, что это твое плечо, что это твое дыхание качает травинки. Совсем не уверен.
Он снова перевернулся и обхватил колени руками. Теперь мне не было видно его лицо.
