И почти каждый вечер встречалась с Клодом. Он жил в апартаментах своей матери, поскольку они с Фредом редко наведывались туда. Эту громадную квартиру в буржуазном стиле, с высокими потолками и огромными комнатами, Моник унаследовала от своих родителей. Это было милое гнездышко, под завязку набитое викторианской мебелью, всевозможными забавными мелочами, лампами из матового стекла, в большинстве комнат - чудесной работы камины. Друзья Клода не вылезали отсюда. Многие из них жили в студенческих общежитиях, маленьких отельчиках или пресловутых парижских комнатках на чердачном этаже. Иметь огромные апартаменты, да еще в полном распоряжении, для наших ровесников было из рук вон. Одним словом, здесь образовался своего рода центр для большей части Сен-Жермен-де-Пре. Время от времени я приводила на рю де Сен-Пер своих приятелей по школе искусств - Тедди Клейна, Боба Эндрюса и еще парочку-троечку других, включая кучку испанских художников, завсегдатаев одного из кафе Монпарнаса - «Бара США». Но чаще всего я встречала Клода ранним вечером, и мы обедали с двумя-тремя нашими знакомыми в «Пти Сен-Бенуа», или «У Огюстина», или в «Боз ар», где к нам примыкало еще несколько человек. После этого мы шли во «Флер», или в «Табу», или в «Роз Руж». Местечек было хоть отбавляй; все зависело только от толщины наших кошельков. Иногда я оставалась на Монпарнасе с Тедди или Бобом и проводила вечер в «Баре США», где Джури Кортес играл на гитаре и где можно было потанцевать. К тому времени мой французский улучшился настолько, что я стала чувствовать себя как рыба в воде и имела возможность общаться со всеми подряд. Особенно мне нравились испанцы, в большинстве своем художники, все как один красавцы и весельчаки.
Заглядывая в свое прошлое из безликого номера отеля «Кере», вспоминая весенние вечера пятнадцатилетней давности, я с трудом могла поверить, что в то время была всего-навсего двадцатилетней девчонкой в новомодной юбке с широким поясом и свитере с высоким воротом. Трудно поверить, что ничего не осталось ни от той девчонки, ни от тех лет - ничего, кроме безобразного шрама с рваными краями, плохо сросшегося и неумело спрятанного. После всех этих пятнадцати лет.
Пора признаться самой себе, что я не могу вернуться завтра в Лондон, не сделав попытки все разузнать. Я должна выйти из этой комнаты, спуститься вниз на лифте и пойти в «Селект». Ничего больше, только пройтись до «Селект» и выпить там, это и будет моей попыткой. Я не стану заглядывать в телефонный справочник в поисках имени, которого там, возможно, нет. Просто пойду в «Селект». Если после всех этих лет я и узнаю что-нибудь, то только там, и нигде больше.
Я оделась с особой тщательностью, глядя в зеркало на свое отражение и стараясь не смотреть самой себе в глаза. Я надеялась на то, что ничего не удастся узнать, что никто не заметит меня в этом изменившемся городе, что в «Селект» не найдется никого, кто бы знал Милоша или помнил меня. Я сбросила с себя латы, все последние годы скрывавшие часть меня, и ощутила холод наготы, как и много лет тому назад в Нью-Йорке, когда я осталась совсем одна после смерти Тора. Я захлопнула за собой дверь и вышла на бульвар Распай пятнадцать лет спустя, опоздав на тринадцать лет с началом поисков Милоша.
Вот так все это и случилось. Я ступала по бульвару Распай одна-одинешенька. Было такое чувство, что я учусь заново ходить, как будто я впервые встала после долго мучавшего меня паралича. Мало-помалу шаг мой становился все увереннее, а мостовая под ногами - все тверже. Мало-помалу я начала нормально дышать, мало-помалу я расслабилась.
Париж - самый призрачный город без призраков. Смотреть на него без любви и страсти просто невозможно, даже в столь необычных обстоятельствах. Изменился ли он? Дома вроде бы стали чище. И конечно же никаких серых униформ, чудесных серых униформ сорок восьмого года. Эта улица. Надо пройти по ней. Кафе «У Адриена». Оно все еще на месте. Поздно ночью, когда «Куполь» и «Селект» закрывались, мы, бывало, отправлялись в кафе «У Адриена» выпить еще по кружечке пива. Целая толпа из «Гранд шомьер». Интересно, юные художники из близлежащих школ до сих пор сюда ходят? Картины у входа стоят. Заведение стало более холеным, респектабельным, процветает, наверное.
Странный у меня, должно быть, вид, вот и швейцар на меня покосился.
Вот и «Селект». Остатки лат упали к моим ногам, и я стою перед… перед чем? Огромным шумным баром? Кафе, похожим на сотни других? Может, оно и похоже на сотни других, но совершенно от них отличается, потому что это - Париж и потому что люди в «Селект» не меняются, те же югославы, те же художники, что и раньше. Но знают ли они?
Здесь ли он, тот, которому теперь уже тридцать семь, мужчина, который стал для меня чужим, который смутится, увидев меня через столько лет. Смутится, увидев призрак из прошлого, перед которым задолжал свои извинения.
Нет, Милоша здесь больше нет. И от 1948 года тоже больше ничего не осталось. В кафе под названием «Селект» - одни незнакомцы. Можно войти.
