— Они говорят, что после этого восстания более чем двести лет до 1860-х годов в Японии не будет ни одного крупного вооруженного конфликта и десять поколений самураев забудут, что такое война. Они говорят, что это восстание на пользу, что когда в страну с устоявшейся религиозной системой начинают внедрять новую, начинаются кровопролития, но лично я так не думаю! Долгие годы я жил, уговаривая себя, что все, что должно случиться, непременно случится, но теперь, когда у меня выросли дети, появились внуки… — Он жалобно посмотрел на Ала. — Я не прошу тебя удавить это восстание в зародыше, тем более что все, что ни делается, к лучшему, и мир, пусть полученный и такой ценой, лучше непрекращающейся войны. Прошу тебя, спаси хотя бы наших детей! Спаси тех, кого еще можно спасти, увези их подальше от Кюсю, отправь в другие страны и… уезжай сам.
— Помнишь лозунг: «Наши дети будут жить при коммунизме»… — Кияма, не сдерживая себя, отвернулся от Ала и сплюнул на стену.
— При сюрреализме! — Ал сунул за пазуху листки и вышел от Кияма. Следовало сначала подумать самому, а уж потом встречаться с представителями ордена «Змеи» и просить обратный билет домой.
Для самурая главное — его непосредственность. Лучше сразу же броситься на врага, чем проводить дни в размышлениях над тем, как наилучшим способом сделать это. Истинное мужество не ищет окольных путей.
Несмотря на страх перед неведомыми господами, приказывающими для своего удовольствия пытать безвинных пленников, Тико с замиранием сердца ждал того дня, когда они явятся, чтобы приступить к своей страшной забаве. Целыми днями, а иногда даже и ночами Амакаву в красках рассказывал о таинственных зрителях, закутанных в черное, которые взирают на пытки и казни с балкона над входом, и палачах с непроницаемыми точно маски лицами, о криках и стонах, от которых кровь леденеет в жилах…
Слушать все это было невыносимо, и одновременно с тем образ таинственных господ наполнял душу маленького Тико необъяснимой сладостью.
На следующий день после знакомства с Амакаву молчаливые самураи в одинаковых черных кимоно, без гербов, притащили троих мальчиков, двое из которых были крестьянские дети и один сын купца, все трое приблизительно от восьми до десяти лет, все рыдали, сетуя на судьбу и умоляя тюремщиков отпустить их домой. Эта шумная компания мешала приятелям разговаривать, но благодаря постоянно стонущим и плачущим соседям оба мальчика вдруг почувствовали себя людьми высшего сословия. Еще бы — дети из семей самураев не имели права вести себя, словно обыкновенные крестьяне. Эта мысль отрезвляла, запрещая сетовать на судьбу, леденя мозг, высушивая слезы, запрещая себе малейшую слабость.
Первым делом Амакаву объявил простолюдинам кто здесь кто, заставив их встать на колени в своих клетках и приветствовать его и господина Тико, как это и подобает. При этом он говорил так убедительно, что привыкшие безоговорочно подчиняться самураям крестьянские дети не подумали даже о том, что Амакаву сидит в точно такой же клетке, как и они сами, и нипочем не доберется до них, реши они оказать неповиновение.
Через день после доставки в тюрьму детей стражники доставили еще двоих пленных, один из которых был ранен в плечо, его одежду пропитала кровь, лицо было белее белого.
Увидев пленника, лицо Амакаву вытянулось, он открыл было рот, как будто намереваясь что-то сказать, но в следующее мгновение перехватил удивленный взгляд Тико и отвернулся.
— Показалось, что они тащат покойника, — с деланым спокойствием сообщил Амакаву своему новому приятелю. — Видал, сколько крови? — Он присвистнул, стараясь держаться развязнее. — Не то чтобы я боялся мертвецов, но просто провоняет же, оставь его здесь.
Раненый самурай бросил взгляд на беседующих за своими решетками мальчиков и, отвернувшись, поплелся к подстилке в углу камеры. Со своих мест мальчикам это было не видно, но куда еще мог направиться потерявший уйму крови человек?
На вид самураю было лет пятнадцать, его тонкие аристократичные черты лица выдавали древнюю благородную кровь. Мальчик, поступивший вместе с раненым, был его личным слугой, о чем сразу же и поведал остальным узникам. В отличие от хозяина, он не носил еще самурайскую прическу, так что Тико решил про себя, что ему лет четырнадцать. Да и мог ли такой человек мечтать когда-нибудь стать признанным воином, исполняющим законы самураев? Когда он столь скверно себя вел? Не стесняясь, чуть что брякался на колени, цеплялся за одежду тащивших его стражников, умоляя не разлучать его с пострадавшим господином. При этом он выл похлеще глупых крестьян и унижался так, что тюремщики впервые не выдержали и, примерно попинав смутьяна ногами, бросили его в камеру, в которую до этого был посажен его господин.
