— Закрыла бы ты рот, Смирнова. Здесь темный лес, зловещая тишина, тотальное одиночество, почти отшельничество, а ты возбуждаешь своей слабостью и тем, что не сможешь с растянутой, как сама утверждаешь, лапой далеко от маньяка убежать, — пытаюсь запустить под юбку руку, Антония мгновенно затыкается и бьет ладонью по моим граблям.
— Да уж. Только это тебе и надо.
— Не только, Ния. А впрочем, твое недалекое предположение не стану даже комментировать.
— Завернешь про инстинкты и природу?
Хотел просто проигнорировать, если честно, но теперь, по-видимому, что-то нужно отвечать.
— Как минимум. Человек — такое же создание природы.
— Натуралист. Твою мать!
Что-что?
— Выучила грубость, Ния? — подмигиваю и закусываю нижнюю губу, порыкиваю, изображая самца в период гона. — Ты там как? Готова? Уже течешь?
— Пошел ты!
Я могу пойти, да только оставлять здесь взбудораженную и полуголую Смирнову равносильно добровольному повешению на глазах той же толпы, для которой эта стерва устроила внеплановый забег. Калечить нервную систему такому количеству ни в чем неповинных людей мне тот же Заратустра, вкупе с остатками совести, не позволяет.
— Все сказала?
— Да! Ты подглядывал, подглядывал, подглядывал…
Я бы ее заткнул одним надежным и проверенным способом, да мараться настроения нет. Чего ей надо, в самом деле? Да, я стоял. Стоял за незакрытой дверью и через большую щель смотрел. Возможно, Тоню напугал мой не совсем хороший взгляд, блеск сумасшедших, немного бегающих глаз — а я стопроцентно сбрендил от той картины, свидетелем которой невольно стал, — еще, конечно, крепко сжатые кулаки и злобное шипение. За это извиняться не намерен, тем более что об этом вчера ее тоже предупреждал. Она так сильно не хотела, чтобы я посетил ее великое мероприятие и отказал в своем участии, что я не смог не прийти и не засвидетельствовать великое почтение. Кто ж знал, что после этого Смирнова окончательно решит бежать?
— Не сотрясай воздух и не ругайся, — ухмыльнувшись, лениво говорю.
— Наглый! — особо не задумываясь и не выбирая выражений, выплевывает мне в лицо.
Есть такое! Скорее пунктик, чем громкое, увесистое и звонкое достоинство.
— Ты даже…
Ну-ну? Вскидываю подбородок, показывая, что я готов к тому, что она с пеной у рта собралась здесь, в лесу, поведать.
— Господи!
Как жаль, но стерва, по-видимому, словесно истощилась. Тогда, наверное, я начну.
— Обхвати меня за шею, Ния.
— Отпусти! — опять несчастную включает, канючит и пытается пустить слезу, но я-то в курсе, что Антония никогда не плачет.
Сама, кстати, зарядила, что на слезы чересчур скупа. Зато на скоропалительные, неблаговидные деяния и авантюры до хрена как ветрена.
— Обхвати меня, — не уступаю, присаживаюсь, чтобы поднять ее на руки. — Давай, щенок, не упрямься.
Антония взвизгивает, когда я отрываю ее и закидываю на себя. Подбрасываю несколько раз, словно трамбую, равномерно распределяя вынужденную для меня нагрузку.
— Удобно? — обращаюсь к ней лицом и встречаюсь со взглядом чересчур перепуганной чем-то женщины. — Ты чего?
— Я сбежала, Петя, — прижимает кулачки к своим губам и бегает глазами. — Бросила мужчину. Я нехорошая, да?
С этим не поспоришь, а имеющиеся доказательства, как говорится, полностью свидетельствуют против мелкой обвиняемой. Если бы дело дошло до суда, то мы бы однозначно проиграли и, вероятно, выплатили огромный штраф или неустойку, финансово бы покрыли нанесенный моральный ущерб вдрызг расхристанному жениху. Ведь ее побег видел каждый, у кого в наличии имеются глаза и уши, пусть и не со стопроцентным зрением и таким же слухом, да и вообще такое тяжело утаить и посчитать привидевшимся или нереальным. Ее ведь несколько раз пытались остановить: сначала кричащая мама, потом Егор, хватавший Антонию за руки, а на финал случайно подвернувшийся Максим Морозов, столкнувшийся с ней на самом выходе, когда она почти визжала, чтобы все убрались с ее дороги. Все, что случилось там, в том забронированном для торжественного мероприятия месте, видели все приглашенные на праздник и даже обслуживающий персонал. Считать ли это все позором? Не знаю. Но осадок точно неприятный, особенно у несостоявшегося жениха, которого выставили остолопом при его отце и деловом партнере.
— Мне жаль, Тоник. Но…
Жаль? Сука! Как я сейчас некрасиво и очень опрометчиво солгал. Не жаль! Абсолютно и совершенно. Хотелось бы еще разочек выдать, что я ее предупреждал и призывал прекратить все это, не доводя до свадебного представления.
— Я сбежала от Егора, — глубоко вздыхает и прячет взгляд, смежив веки. — Нехорошая, мерзкая… Я жестокая! — с закрытыми глазами смотрит прямо на меня.
Нет!
— Он это переживет, Смирнова. Перестань и хватит самобичеванием заниматься. Этот мазохизм сейчас вообще никому не нужен. Бьешь себя за то, чего уже не изменить.
