— Заткнись! Я устал, Велихов, от твоих решений и мудрых мыслей. Ты зажравшийся болван, у которого до такой степени все хорошо, что не знаешь, как себе еще подгадить, чтобы выпросить чуточку внимания. Ты с жиру бесишься, Гришаня, потому что у тебя все в шоколаде и просто ох. ительно великолепно. Ты везунчик, в этом все дело. Но тебе чего-то не хватает? Экстрима, вероятно? Ты плесневеешь и копаешься в чужом дерьме. Ты лезешь людям в душу. Вкури, старик, нет никаких секретов. Я задрался распутывать чужие проблемы и вытягивать угодивших под каток правосудия, с умным, слегка одухотворенным видом цитируя бесконечные параграфы в статьях, декламируя трехстрочные предложения в пунктах и подпунктах. Пенсия, Григорий, меня сильно манит. Хочу быть дома и валяться на диване, переключая пультом триста двадцать пять каналов цифры, за которую плачу большие бабки, а каждый раз стопорюсь, когда ищу кнопку, на которую должен нажать, чтобы прыгнуть с музыки на сношающихся в Африке слонов. Хочу быть один, в тишине и спокойствии… Много, видимо, хочу? Ты, братишка, тут же напоминаешь о себе своим присутствием. Что тебе надо? Скулишь целый вечер, как вроде…
— Вернись в контору, Миша. Перед подчиненными неудобно, — перебиваю язвительную речь Ланкевича. — Это дело твоего отца, а ты плюнул на то, что он строил, чему нас учил с тобой и к чему сам стремился. Порадовался бы Андрей, если бы увидел, как ты, жирдяй, погряз в мечтах о продавленном кожаном диване, на котором греешь свой рыхлый зад, потому что типа устал от нарушителей закона. Гормоны, видимо, шалят! БАБА!
— Им хорошо с тобой, — похоже, он меня не слышит и отворачивается, когда я обращаюсь к нему лицом.
— Кому?
— Подчиненным, Гриша, тем, кто служит в твоей адвокатской конторе, — раскрытой ладонью вкруговую водит по своему колену.
— Моей? — таращусь на него. — Я в шоке!
Мы словно семейная пара, расстающаяся по обоюдному согласию, потому как за столько лет брака сварились и перестали друг друга понимать. Нам лучше врозь, чем вместе. И чтобы не доводить дело до суда, встречаемся на нейтральной полосе, правда, в присутствии безмолвного арбитра, крутящего баранку и осторожно приглядывающего за нами через узкую полоску зеркала заднего вида.
Мой старый водитель по-прежнему со мной и на своем рабочем месте. Сейчас я то и дело замечаю его обеспокоенный взгляд и сдвинутые брови. Подмигиваю почти седому Вадиму и качаю головой в знак того, что все хорошо и все идет так, как надо, согласно плану.
— Не впечатляйся, Велихов. Я привел свое обывательское наблюдение. Это не криминал, — спокойно продолжает говорить партнер. — К тому же вы прекрасно справляетесь. Мне даже не к чему придраться, Гришаня. Вадик? — вдруг обращается к тому, кто следит за нами через свой «объектив».
— Я слушаю, Михаил Андреевич.
— Ты не устал от Велихова? Он такой занудный на старости лет стал. Тошнит всю дорогу.
Водитель не отвечает, лишь хмыкает и поворачивает голову, обращая свой взгляд в боковое окно.
— Он ко мне привык, Ланкевич, — отвечаю за Вадима. — Не цепляйся к нему.
— Привычка, привычка… Вторая натура? — друг глубоко вздыхает, а затем снова обращается к водителю. — Тормозни-ка, пожалуйста, здесь, — Мишка крутит головой, прищуривается и внимательно, даже с интересом осматривает обстановку. — Запрещающего знака нет?
Машина тянется, немного сбавив скорость, а Вадик ждет подтверждения на остановку от меня.
— Делай, как Мишка говорит, — киваю и опять встречаюсь взглядом с человеком, с которым всю жизнь катаюсь в суд, в полицию и по личным делам, эксплуатируя служебную машину.
Автомобиль останавливается там, где мы «загадали», а Ланкевич вдруг просит персональной аудиенции у водилы. Захватив телефон и сигареты, тот выбирается из салона, оставив нас.
— Я буду говорить, Велихов, а ты просто слушать. Не перебивай и не вставляй свои мудрые рекомендации. И не смей, — он дергает меня за руку, — давать добрые советы или как-то шантажировать, угрожать или что-то комбинировать. Ни хера не выйдет! Мы сто лет знакомы, я научился отбивать твои поползновения. Предупреждаю, станет только хуже, если ты раскроешь пасть!
Какого черта он сейчас нагородил?
— У меня рак, Велихов, — вдруг спокойно и негромко произносит. — Я умираю, хоть с виду вполне здоров и даже, как ты успел отметить, поправляюсь. Полгода, возможно, год, но, — криво усмехается, — не больше.
— Бля-я-я, — брякаю грубость невпопад, нарушая не данное лично слово о том, что буду просто слушать, выполняя роль немого и недалекого болванчика.
— Заткнись! — шипит друг. — Черт тебя возьми! Что ты за дерьмо? Мне эти возгласы на хрен не упали. Ты достал вопросами, вот я и удовлетворяю твое любопытство. Но нет, теперь ты намерен дальше волну разгонять…
— Мне жаль, — прикрыв глаза, говорю.
— Велихов, будь, сука, человеком, а не машиной, не металлической херней с микросхемами в башке, насаженной на титановый прут. Я тебя прошу-у-у, — он водит головой и воет.
