— Не бросай Костю, курочка моя, — исподлобья ей шепчу. — Не сбегай с собственной свадьбы.
— Я трусиха, цыпа, и в плохой физической форме. Как ты, я точно не смогу.
— М-м-м, как мило ты напрашиваешься на комплимент. Ты идеальна, Юля! Лицо, фигура и характер, а Красов выбрал лучшую, раз Мудрый свое счастье проморгал.
— О-о-ох!
— Но-но, — нажимаю ей на кнопку носа. — Кто там? — отвлекаюсь и смотрю на закрытую дверь через плечо сестры.
Мне кажется, там кто-то шумно топчется, стесняется и мнется, страшась в мою комнату войти.
— Можно? — скулит спокойный женский голос.
— Да, — одновременно с Юлькой прыскаем и в один голос отвечаем. — Входи!
Мама приоткрывает дверь и засовывает внутрь сначала нос, потом все лицо и, наклонившись, проталкивает голову, плечи, грудь, но на талии странно застывает.
— Я не одна, девчонки, — улыбаясь, предусмотрительно сообщает. Клюет всей верхней половиной тела, словно трогает машину. — Перестань, — убрав голову, к кому-то находящемуся рядом с ней обращается и делает замечание. — Не толкайся.
— Пап? — вытягиваясь, смотрю на комическую картину, которую играет наша мама.
— А? — за дверью откликается мужской голос и вместе с этим опять просовывается мама.
Ну, что с ними делать? Наши беспокойные очень взрослые «дети»! Боже-Боже, да где же их «отец», которого сейчас нам очень не хватает?
— Входите уже, — размахиваю рукой, зазывая их…
Когда мы собирались так в последний раз? Наверное, в средней или старшей школе. Моя кровать рассчитана на одного взрослого человека. Правда, Велихов эмпирически доказал, что двум взрослым на этом месте тоже ничего, удобно и нормально. Но нас как будто четверо: я, Юля, мама и отец.
— Как дела? — спрашивает папа у моей макушки, обняв меня за плечи и уложив к себе на грудь.
— Па-а-а, — ворчу, пытаясь оторвать толкушку, но он не отпускает.
— Тихо! Мама с Юлькой прикорнули, и ты не суетись.
— У вас что, своих комнат нет? — вцепившись в его рубашку, подтягиваюсь и носом утыкаюсь в теплую мужскую шею. — Я за коллективный постой денежку возьму.
Сейчас товарно-денежные отношения слишком актуальны и очень своевременны. Ведь я осталась без средств к существованию. До разъяснения всех недоразумений, разумеется. Когда-то же этому несчастью придет логический конец. А я с ужасом представляю, как заново начну выстраивать клиентскую базу, раскидываться бешеными в процентном смысле скидками, работая себе в убыток, предполагая в маячащей перспективе, удачное стечение обстоятельств и благоволение покупателей к «Шоколаднице» после того, через что мой магазин пройдет за время проведения следствия. Я до сих пор не могу поверить, что «мы» тому нехорошая причина. Убеждена, что не нарушала технологию, использовала только свежие и качественные компоненты при приготовлении, следила за личной гигиеной и санитарным положением в целом. Стыдно признаться, но я проштудировала электронные страницы, вбив в поле поиска неудобные формулировки. Ответ был всегда один и тот же:
«Как правило, нет! За исключением почти смертельных случаев нехороших заболеваний».
Но по цветущему виду Велихова нельзя сказать, что он умирает, находясь на последней или предпоследней стадии того, что в таком случае передается по воздуху или через общую посуду. Чем он был болен? Чем? Но сейчас ведь здоров? Или опять, сволочь, врет?
— Как дела, циклоп?
— Устала повторять: «Нор-маль-но!». Что в том пакете? — кивком указываю на то, что он принес и поставил на прикроватную тумбочку с нашей стороны.
— Простая просьба и мое любезное одолжение, — говорит отец. — Тебе гостинец и…
— От Велихова? — дергаюсь, еще раз предпринимая попытку освободиться из его захвата.
— Угу, — елозит подбородком по моей голове.
— Мне это не нужно, — завожусь, суечусь, выкручиваюсь. По-прежнему все тщетно и без толку. — Тем более от него! Убери!
— Так вкусно пахнет, — тяжело вздыхает и еще сильнее прижимает к себе, второй рукой притягивая к себе.
— Дарю! — шиплю.
— У, какая ты!
— Это взятка? Задабривание? Или…
— Простой жест и его мужское внимание. Он чувствует, что виноват. Пойди на встречу и угостись. А я скажу ему «спасибо» от тебя. А?
Ну да, ну да! Ему, конечно же, виднее.
— Я в этом не нуждаюсь. Буратино, видимо, человеческую речь совсем не расчехляет. Идиот!
— Ния, Ния, Ния… — он мгновенно замолкает и следит за тем, как позади меня ерзает Юла, толкая меня задом.
— Вот же, — копошусь в ответ. — Блин, Юля! Откуда такая жо…
— Цыц, циклоп!
— А чего она? — перебираю ногами, бегу по воздуху и пинаю папу.
— Да что ж такое-то! — отец практически стреноживает меня и подминает, размазывая мое тело на себе. — Я ему уже сочувствую.
Что-что?
— Кому ему?
— Да Велихову.
— Не стоит этого делать, — не скрывая пренебрежения, сильно хмыкаю.
— Почему?
— Он этого не достоин.
— Почему?
Похоже, намечается интеллектуальная викторина: его вопрос и мой ответ. Давно мы так не разговаривали с папой. Все на бегу и между делом, а тут и повод подвернулся, и соответствующий почти наполовину отсутствующий коллектив, да и место встречи к этому располагает, только вот я не в настроении обсуждать то, что хотела бы забыть.
