— Потому, — приглушенно рявкаю.
— Это не ответ!
— И не собираюсь давать тебе развернутое обоснование. Сказала «нет»!
— Значит, необсуждаемый «нет»?
— Да!
— Тонь, а ты потом не пожалеешь? Плакать не будешь? Репетировать депрессию, например? Биться и терзаться? Рвать на себе волосы? Давай поговорим…
Как ловко он встревает в нашу с Велиховым «игру»!
— Не хочу, — зубами прихватываю его домашнюю рубашку.
— Мне кажется, твое решение и поведение импульсивны и не соответствуют масштабу случившегося. Еще ведь ничего не произошло…
— Нас закрыли, — перебиваю папу.
— Вас закрыли, потому что проводятся проверки, а не в исполнение судебного предписания, — своим учительствующим тоном объясняет. — Вас не лишили лицензии, например.
— Ты научный человек, возможно, музыкант, но уж точно не юрист.
— Спасибо на добром слове, цыпа. Но…
— Мы не будем говорить об этом, — пресекаю все дальнейшие попытки продолжить то, в чем я участвовать не хочу.
Зато, откровенно говоря, у меня есть другая тема для разговора, раз папочке не спится, и он как будто бы настроен на диалог. Диалог? Конечно! Две нежные и мягкие натуры преспокойно дрыхнут на второй половине моей кровати и не вникают в суть того, что происходит на том краю, где меня донимает чересчур внимательный к судьбе Петруччио отец.
— Пап? — наконец-таки решаюсь на прямой вопрос.
— Слушаю, — он так же, как Юла, пропускает через пальцы мои волосы, массирует кожу головы и по-собачьи принюхивается к шевелюре, изучая аромат любимого шампуня.
— Почему ты ушел?
— Ушел? — не понимая, переспрашивает.
Притворяется, играет или я неточно сформулировала свой вопрос?
— Тогда! Помнишь?
— Нет, детка, не будем об этом говорить.
У меня есть небольшие рычаги влияния на папу. Небольшие, но ощутимые и действенные. Я знаю, как можно добиться своего, когда он с чем-то будто бы не соглашается, сползает с неудобной темы, увиливает от ответственности или за надуманной придурью моментально исчезает.
— Сначала ты, а потом я! — тут же предлагаю.
— Что это значит? Шантаж? Ставишь мне условия, блоха?
— Это деловая сделка, — посмеиваясь, отвечаю. — Небольшая плата за услугу, так сказать.
— Тебе не кажется, моя маленькая кнопа, что это бестактные вопросы. Вопросы взрослой дочери к возрастному папе. Я ведь почти в два раза тебя старше, а ты интересуешься личной жизнью своих родителей, словно Данте, который пересматривает цитаты к очередному переизданию «Божественной комедии» с одной банальной целью: вычленить еще один кружок. Ты там подыскиваешь место своему отцу? Я на это не подписываюсь и не согласен с форматом разговора. Так не пойдет. Переиграй, малыш!
— Это естественная разница, — рисую пальцем по его груди. — Пап, пожалуйста?
— М?
— Ты меня боишься? — шепчу, уткнувшись лбом в его плечо.
— Ты меня пугаешь, — я слышу, как он посмеивается. Значит, издевается?
— Господи! Не могу поверить, — еще разок предпринимаю жалкую попытку выбраться и обрести свободу и дыхание полной грудью. — Отпусти, пожалуйста.
— Ты непосредственная, Ния. Прямолинейная и очень жесткая! Ты…
— Мужеподобная, что ли? — отталкиваюсь лицом от него и, как кобра, приподнимаюсь, высовывая нос из плетенной корзины, услышав мелодию, гундосящую из дудочки чумазого заклинателя на восточном рынке.
— Наоборот. Ты слишком женственна, циклоп.
— Когда философствуешь, я ничегошеньки не понимаю. Поменьше слов — побольше дела.
— Вот, пожалуйста, о чем я и говорю! Я ведь боюсь тебя сломать, обидеть, оскорбить действиями или словами. У тебя сразу же находится «домик», такая маленькая раковинка, в которую ты забиваешься и не кажешь носа наружу. Как оттуда достать, ума не приложу.
— Я выдержу. По-жа-луй-ста, — убеждаю, ною и прошу.
— Сомневаюсь, — по-моему, через зубы, почти не раскрывая рта, произносит.
— Я боялась, что ты бросил нас. Нас с Юлей. Что мы тебе не подошли, не устроили… Мужчины заказывают сыновей, а родившихся дочерей вынужденно терпят! Две дочери — обуза. Ты расстроен, что у тебя девки? Да еще довесок в виде внука, у которого нет отца.
Но в скором времени, возможно, будет отчим.
— Ния, перестань!
— Мама плакала навзрыд. В самый первый день. День без тебя. Я помню тишину здесь и ее вопли, когда она полагала, что мы уснули. Мама позволила себе чертову слабость и залила слезами подушку. А где ты был? Господи, как ты ее обидел! Обидел, да? — впиваюсь пальцами в мужскую грудь, ногтями прошиваю ткань, а затем кожу, задеваю нервы и сосуды, заставляю папу ерзать и шипеть.
— Я не обижал. Просто так случилось, детка. Но вашей с Юлой вины там точно не было. Вы мои дочери, любимые желанные дети, без которых я не могу. Твоя бабушка говорила, что мужчины мечтают о наследниках и с нетерпением ждут сыновей, но обожают девочек, дочерей, в которых потом души не чают. Это ли не истинная любовь, циклоп?
— Значит, ты вернулся только из-за нас? — обиженно звучу.
— Я люблю свою семью: маму и вас. Я не уходил, Тосик.
И это помню. Помню все, но по-прежнему не понимаю.
— Я не понимаю, — вслух произношу, а про себя свое недоумение несколько раз, как мантру, повторяю.
