Шум воды, комфортная для кожи температура, какая-то трава в верхних нотах пахучего геля для душа, скользкий поддон и мое ритмичное движение рукой по возбужденной плоти, которая как завороженная стоит и не опадает. Возможно, это приапизм, а у меня еще одна болезнь, связанная с избыточным кровоснабжением полового органа, который, по всей видимости, на одной шальной бабе головкой, как по написанному, повернулся и завис. Передергиваю намыленный влажный ствол, словно затвор на автомате, шиплю, выстанывая наслаждение и спуская сперму в слив поддона.
— М-м-м, — касаюсь мокрым лбом стеклянной створки душевой кабины. — Не могу… — вращаю головой, бурю дыру в силикатной, водой забрызганной конструкции, рычу, царапаю ногтями шершавую поверхность и слышу, как там, в моей квартире, щелкает замок, словно внутрь кто-то посторонний зашел. — Что за… — опускаю кран, перекрываю воду и одной рукой ловлю свои штаны на штанге. — Кого там хрен еще принес?
Младший братец решил визит мне нанести или…
«Блядь, там же Тонечка Смирнова! Откровенное неглиже — топлесс и прозрачные трусы с выдранным лобком и узкой, но идеальной щелью для мужского разума, когда он утекает в ту головку, что расположен определенно ниже думающей головы» — суечусь и с большим трудом надеваю футболку на влажную верхнюю половину своего тела, а грубыми рывками затягиваю поясной шнурок домашних брюк. — «Кому там в выходной не спится? Да чтоб ты сдох, Халва… Мать твою!».
Высокий как будто кем-то специально вытянутый человеческий силуэт, стройная фигура с небольшими вогнутостями-выпуклостями в нужных местах, предусмотренных природой-маленькой затейницей, по-моему, худощавая конституция — и даже слишком, почти чрезвычайно, словно изможденная самой судьбой; спокойная, иногда медлительная в своих действиях; обдумывающая каждое намерение и следующий шаг, задумчивая, мечтательная женщина с загадочной улыбкой на лице, полностью свободным от косметики и других излишеств, портящих — исключительно по моему мнению — чистые, одухотворенные женские образы… Гордая конструкция с эгоистичным почти неуправляемым вкраплением, которые мне все-таки удалось себе подчинить, и принудить хозяйку этого неисчислимого богатства играть за мою команду и только лишь по жестким правилам, диктуемым таким себе духовидцем, почти магом и волхвом, в моем лице.
Моя жена суетится на кухне. Наташенька, моя Натка, Наточка, Ната, Натали, шустрящая по жизни, но все же Черепашка, обожаемая живая собственность Григория Велихова уже тридцать с небольшим довеском лет. Наталья собирает завтрак или вхолостую крутится в пространстве, отрабатывая на собственной персоне очередную сюжетную линию своих книг, в которых глупо воспевает высокие отношения между мужчиной и женщиной. Почему глупо? Такая вот противная особенность ее мужа, то бишь меня, противоречить тому, что столь очевидно и на самом деле не требует никаких объяснений, доказательств или огласки. Я так хочу! Стесняюсь, видимо, мнусь, скрываюсь… Линяю от истин, которым не нужны доказательства, противоречия и даже объяснения — такие чувства напрочь лишены другой окраски, кроме как бледно-розовый дебильный цвет. Такой любви, таких отношений, такого секса, в конце концов, какие описаны и до мельчайших подробностей изложены и выведены нужным типографским шрифтом в рассказиках-романах моей роковой — это обстоятельное и законное определение, если вспомнить, что милая творила, когда мы с ней стадию ухаживания проходили — жены, в реальности не существуют. Зато есть тяжелый труд, невыносимая притирка, смирение с пунктиками партнера и подстраивание под физиологические особенности человека, с которым регулярно спишь. Она обманщица… Настоящая безбожница… Лгунья… Обманывает молодежь и умудренных жизнью дам, большая часть которых знает о совместной жизни с любимым человека не понаслышке, а что называется, с мест событий, из первых уст и рук. Отмахав не один год супружества, ты понимаешь, что такое горячо любимый, дорогой и жизненно необходимый, телесно и духовно близкий человек. А Наточка на этом деньги рубит. Кто скажет, что она не лгунья, тому я лично пару косарей на счет переведу. Вот такая у меня жена…
— Доброе утро, милая, — подкрадываюсь к женщине, готовящей полезный и даже калорийный завтрак, со спины и, пропустив свои руки, обхватываю чересчур субтильный силуэт, прижимая законную Велихову узкой спинкой к себе. Носом утыкаюсь в шею, поднимаюсь к ее теплому затылку и бережно прикусываю кожу вместе с затянутыми в смешной пучок все еще светло-русыми, как будто бы соломенными, густыми и тяжелыми волосами. — Ты рано встала.
— Гриш, — двигает плечами и наклоняется вперед, — мешаешь. Не напирай.
— А что ты делаешь? — вынужденно отступаю, но руки с живота жены не убираю.
— Думаю и…
— Думаешь? О чем? Одна голова хорошо, а две лучше. Давай-ка поделись, растянем тяжесть на двоих…
— У меня такой себе литературный затык, — бормочет ересь в нос. — Понимаешь, там…
Подкатываю глаза и с нескрываемой издевкой ухмыляюсь:
