В моем случае такой финт ушами у сладких цыпочек не выйдет — без страховки на арену с подвесных канатов амором пойдут. Думаю, что Мантуров меня в этом отношении поддержит. Эти телки — абсолютно не наш пошиб, да и я терпеть такое не могу и, конечно же, не буду. Грубый тон, обсценная лексика, вызывающее поведение, мужеподобность, почти мачизм, циничность, не уступающая первенство пошлой недалекости, и язвительность на грани фола, а самое главное — исключительная уверенность в том, что они неподражаемы и неотразимы в своей вульгарности и дешевизне… Что еще? Они нахальны, жестоки и несдержанны. Девицы — почти животные, да и выглядят, как озабоченные скоты. Как им такое особое мнение от «высокого симпатичненького темненького паренька»? Все это атрибутика громкого и грозного мужика, но никак не милых дам, чье предназначение тешить глаз и мучить наши уши стоном и глубоким вздохом, когда мы прикасаемся к маленьким теплым щечкам и губам.
И, действительно, «куда ты, Ника»?
«Валите на хрен, птички, пока я ваши клювики одной рукой не обломал» — хмыкаю и отворачиваюсь от девок, изучая ассортимент замороженных почти азотным шоком полуфабрикатов.
— Познакомимся? — подмигивает мне Мантуров, направляя ногой тележку по широким проходам гипермаркета, забитого живым и гудящим, словно пчелиный рой, человеческим «товаром», стремящимся скупить в последний день уходящего года все, что не успел за все триста шестьдесят четыре: то ли времени не хватило, то ли кишечного здоровья и финансовых средств.
А сейчас, по-видимому, другое дело? Нужно отработать карму и второпях реализовать сожженное желание, написанное пьяным почерком на столовой салфетке или туалетной бумаге, и проглоченное с шампанским те же триста шестьдесят четыре дня назад. Колесо обжорства и пищевого разврата захватило общественность почти миллионного городка. Охренеть, ребята! А где-то, например, на очень жарком континенте длинноногие туземцы не видят не то что гастрономических изысков или простого хлеба, а щекочущей босые стопы зеленеющей в песчанике травы. Зажрались наши господа, вот и с жиру бесятся в ночь с тридцать первого декабря на первое января, предварительно запасаясь минеральной водой и активированным углем от изматывающего желудочного несварения, которое им обеспечено после пышного застолья по поводу наступившей новой вехи человечества, к которой наше население почти не имеет никакого отношения, но хочет тоже соответствовать и не ударить мордой в грязь.
И что же? А если на ночь не пожрать, то следующий по исчислению год, что ли, не наступит? Увы, на этот вопрос мне строго, через зубы говорят:
«Велихов, будь так добр… Заткнись и не опошляй собой и своей речью веселый праздник! Стань человеком и не отсвечивай дурным козлом, которому все не так и все не то!».
— Петь, смотри-смотри, девчонки вроде не возражают. Нас двое — их двое. Может, пригласим, м?
— Мест нет, — почти мгновенно отрезаю.
Восемь взрослых в моей квартире — несомненно и без этих двух чувих однозначный перебор. Но, к сожалению, в связи с огромной загруженностью и сверхранней бронью на великий день, вечер и бессонную ночь, нас лишили торжества на выезде, поэтому обсудив и придя к единственно разумному решению, мною было выдвинуто предложение устроить молодежный праздник в берлоге, в которой я живу. Все поддержали высказанную наобум идею — ну, еще бы! Квартира-то моя, а значит, мои правила, идеи и пищевые предпочтения. Так чего же я на это мероприятие хочу?
— Это? — Егор снимает банку каких-то консервов и протягивает мне, сует под самый нос.
Вот же конченый удод!
— Перестань. Я не знаю, — бурчу и отворачиваюсь от предложенного мне товара.
— Какого мы сюда вообще приперлись, если ты на каждой торговой марке виснешь, словно компьютер, у которого вынужденные проблемы с оперативной памятью. Девки не интересуют, еда, я так понимаю, тоже. Что-то произошло? Грустишь и дуешься, словно маленький пацан, которому Дед Мороз письменно или электронной почтой отказал в подарке…
Да ну? Все вообще не так было. Я бы рассказал ему, да стыдно выставить себя слабовольным жалким сосунком, хиленьким терпилой, на все соглашающимся в свете его величества и долбаной непогрешимости, от которой мой отец торчит, хотя, по сути дела, Мантуров ему вообще никто…
Тузик грубо выхватила ключ из моих рук! Метнулась в сторону и забилась в угол, прикинувшись мелкой идиоткой, которую ей совсем не нужно изображать — она ведь такая и есть. Подергиваясь всем телом и прикрыв двумя руками свою голову, словно от помешанного спасаясь, Тонька звонко верещала о том, что:
«Будет очень круто, если мы всех здесь соберем, накроем легкий праздничный стол, покажем, читай — разрекламируем, новую линейку шоколадной продукции, и устроим вечер воспоминаний из разряда „как нам в пятнадцать лет было прикольно и смешно“, развернем интеллектуальные игры, а на финал попрыгаем под музыку времен школьных дискотек, проходящих под лозунгом „танцуй, пока молодой, старик“».
