«Уан мо, мо, мо…» — шептали тощие дешевки, те разукрашенные, словно вышедшие на тропу индейцы до их переселения на материковый север, бляди, с которыми я отечественную водку выжирал и кувыркался несколько дней подряд, когда по-своему страдал от осознания того, что нехорошо заболел. Гулял с тремя, а спал с двумя одновременно, ловил минет, и выбритые письки иностранным шлюхам щекотал в расплату за доставленное почти мгновенное удовольствие… Жилил бабки, зато собой от всей своей душонки рисковал. Да какая, в сущности, разница, кого собой обслуживать и трахать, когда податливое маленькое тело самолично лезет ко мне в кровать?
Антония ведь жаждет секса? Со мной? Ее желание и цель весьма банальны. Ей нужно затащить меня в кровать! Надо неуверенному и жестокому одновременно окружению что-то доказать? А я уже готов подстроить свой медикаментозный график и выполнить насильно навязанный контракт. Она ведь совершенно не скрывает того, что поспорила с девицами. У нее задача обломать меня? Считает, раз мы с ней с фланелевых пеленок — с давних-давних пор — знакомы, то я, как старый добрый, но непримиримый друг, не осмелюсь залезть на нее и неоднократно до визга отъе. ать…
Тонька ерзает, пытается освободиться и скинуть мои руки, поскуливает и тяжело вздыхает:
«Я уже спасена, Велихов. Отпусти, черт бы тебе подрал… Петя-я-я-я…».
Нет уж! Моя законная добыча… Моя гарантированная плата за спасение… Мой недешевый гонорар!
Напираю и впечатываю Нию в стену, расчерченную, исходя из первого впечатления, бесконечными полками с запасами, полуфабрикатами и готовыми товарами, предназначенными для продажи в основном торговом зале магазина, которым управляет эта сучья стерва.
«Что ты делаешь?» — рычит в еще одной безуспешной попытке оттолкнуть меня. — «Велихов!» — пищит и впивается острыми зубами в мою щеку.
Мало опыта у девчонки, зато азарта и детской, все еще никак не исчезающей из ее крохотной головки, глупости, что называется, навалом, в достатке и не является дефицитным товаром. Так и выпирает из всех не закупоренных возрастом щелей!
«Молчи, Тузик» — прыскаю и угрожающе шиплю. — «На что рассчитывала, когда забиралась на эту лестницу? М?».
«Хотела посмотреть, что у нас осталось: в каком количестве и по наименованиям. Прекрати! Быстро! Кому сказала?» — ерзает по моей груди, шелковым шнурком просачивается, пытается избежать уготованной ей участи.
«Стой молча!» — приказываю и на одно непродолжительное мгновение прекращаю свои ласки. — «Ты непослушная, Тузик, а ведь я тебя неоднократно предупреждал» — немного отстраняюсь, уменьшаю расстояние между нашими лицами, зато сильнее впечатываюсь своим пахом в ее маленький живот. — «Красненькая! Испугалась, что ли? Ты…».
«Да-да-да!» — выплевывает подтверждение мне в лицо. — «Я высоты боюсь. И что?».
«Ничего… Ничего… Тебе можно… Маленький щенок, который выбрал добычу не по своим размерам? Не умеешь летать, а на борт поднялась?» — пропускаю через пальцы одной руки ее короткие немного волнистые волосы и вероятно очень глупо скалюсь. — «Какие они мягкие, кудрявые, лохматые… Но короткие, а если… Не крутись, Тузик, ну-ну… Ты чего?».
Они пушистые, но все-таки послушные, в отличие от их хозяйки. Как щенячий пух, густой подшерсток у чересчур заросшей и не вылинявшей псины! У Лючи, нашей собаки, так было на огромном пузе, возле выбритых розовых сосков, и, пожалуй, росло обильно под хвостом, в районе круглой жопы… Там, безусловно, приходилось космы ножницами отстригать. Отец громко смеялся, забросив голову назад, когда мы с Сашкой заваливали увесистую и разожравшуюся на наших харчах австралийскую овчарку на спину и лбами утыкались в дергающийся от сбившегося дыхания собачий живот. Лючи по-звериному ухмылялась, выставив свой ярко-красный язык на всеобщее обозрение, затем смешно выкручивала себе шею и с удовольствием подставлялась под наши с братом совсем не нежные мальчишеские ласки. Мы дергали собаку, несильно, правда, как будто бы играючи, щипались и вытягивали мягкий подшерсток, который, словно «письма счастья», запускали «до востребования» друг другу в ухмыляющиеся рожи…
«Отпусти их, Тузик. Пусть вырастут, хочу на длинные волосы посмотреть. Тебе пойдет, как думаешь?» — накручиваю на свой палец тонкий темный локон.
«Ты чего-то накурился, что ли, Буратино?» — прищурив один глаз, Антония выкатывает не слишком умную догадку.
«Только то, что разрешено законом и одобрено отечественным Минздравом и акцизной маркой. Из-под прилавка не беру… Уважаю Конституцию и…» — подкатив глаза, вещаю почти менторским тоном.
«Да в курсе я про твой долбаный закон, юрист проклятый! Ведешь себя, как дикарь под наркотическим приходом… Пусти меня… Ну? Быстро, Велихов!» — топает ногами и подскакивает на месте, касаясь своей мягкой грудью моей груди.
Я ее…
Я ведь ее сейчас…
