– Ну ничего, ничего, – бодро провозгласил один из сыскарей, в спину подталкивая раненого термала к телеге. Звали его, кажется, Егоркой Коноваловым. – Знавал я одного такого, на каменоломнях сейчас обретается. Огнями, правда, не кидался, но угли одним щелчком разжигал. Неверную жену с милком в бане уморил.
– И что с ним? – живо поинтересовался Илай.
– А ничего. Золотой человек, к слову: мясо коптит, ммм! Благословение, а не мясо. Я как к куму в те края поеду – надзиратель он в каменоломнях, – так и быть, привезу вам того мяска.
Норма с досадой отошла. О копченом мясе и каторге слушать совсем не хотелось.
– Постойте…
Она подняла голову. Перед ней, скованная в запястьях, стояла целительница.
– Спасибо вам… – прошептала она потрескавшимся, кровящим ртом.
– За что? – растерялась Норма.
– Вы могли убить, но не убили. Потому спасибо и… – Она подняла скованные кисти к шее, за что получила строгий окрик и тычок в спину.
– Не надо ее бить! – воскликнула Норма. Служивый остановился.
Дольска раздвинула губы в мучительном подобии улыбки.
– Вот, – стянула она с головы вязаную толстую шаль, – возьмите, на память. Обо мне, о нас. О таких, как мы…
Норма отчего-то потянулась в ответ и приняла из исцарапанных льдом рук целительницы вязаный комок. Прижала его к груди.
– А вы как же?.. – спросила она шепотом. Больше в голову ничего не пришло. – Замерзнете.
Мистерика запрокинула простоволосую голову и посмотрела в меркнущее небо. На шее блеснул кулон – финифть с эмалью в виде огненного пера.
– А меня согреет моя любовь.
Как за полями, щедро колосящимися, растет репей,
без пользы и замысла, так и леса, реки и горы
полны тварей диковинных. Не зверь он, но и не бес он,
лишь жить желает да сути своей следовать.
Не бей его, не трожь его, не молви ему ни слова – и беда минует тебя.
А тот, кто истребить ту тварь возжелает,
без причины да от праздности, сам
Демонам уподобится, род людской истязающим.
Помыв руки в тазу и вытерев их о штаны, Илай направился к столу. Оживления в рядах геммов не наблюдалось. Оно и понятно: в оловянных плошках, купленных за пять медяков, лежала горкой перловка и крошеная капуста с морковью. Морковь, как и капуста, была квелой, зимней, а каша отчетливо пованивала горелым. Над кружками выпускал спирали пара кипяток.
Лес уже тоскливо ковырял месиво, Диана жевала молча, а Норма и вовсе делала вид, что вкус ей по нраву. Илай тоже решил не воротить нос и покорно взялся за черенок ложки. В конце концов, в их нынешнем бедственном положении была и его вина.
– Вот бы сейчас в «Пень-колоду», – не утерпев, протянул Лестер.
Норма дернула уголком рта:
– О, так о «Поющем осле» мы уже не вспоминаем.
– Куда там, – буркнул брат. – В «Пне» пусть и без вывертонов, но хоть мясо в каждой плошке. И свои кругом, сыскные да военные, красота.
С момента поимки мистериков прошло уже десять дней. Геммы пробовали было выяснить хоть что-то по делу пропавшей дочери Советника и даже подали официальный запрос в посольство Алласа, чтобы получить сведения об Адель дю Жанеран и Аяксе Бришесе, но иностранное ведомство тянуло кошкана за хвост – проволочкам не было конца. С тоски тот же Лес выпросил у Петра Архипыча наряды на вечернее патрулирование улиц – как бы то ни было, а Фундуку нужно двигаться каждый день, не то бедный зверь захиреет. И Лес заодно с ним. За «достойную инициативу» господин полицмейстер даже обещал брату надбавку в пять серебряных к жалованью, но ждать его было еще ой как долго. Рацион пришлось урезать.
Остальные тоже старались не сидеть без дела, исследуя в архиве случаи похищения юных девушек в Вотре и ее окрестностях. Выводы пока напрашивались неутешительные – преступники обычно просили у богатых родителей выкуп (чего, если верить Михаэлю, так и не произошло), либо девушки исчезали бесследно и навсегда, так никогда и не возвращались домой. В редких случаях удавалось обнаружить их тела, часто изуродованные нечистью либо людьми. Но что-то подсказывало, что и это тоже не их случай. Дело пахло большой игрой, совсем не похожей на деяния изверга или простых мошенников. Вот только правил геммы по-прежнему не знали, и никто не торопился их учить.
Но пару дней назад безрадостную рутину расцветило яркое событие.
Простучав подкованными сапожищами по ступеням, на этаже, где жили геммы, объявился Егорка собственной персоной. С того самого дня в бухте он объявил себя главным проводником новых товарищей в настоящий мир и стал все чаще заговаривать с ними, в то время как остальные сыскари еще вежливо сторонились.
Физиономия у Егорки была самая вдохновенная, даже конопатый нос блестел как-то торжественно.
