– Наша Адель – та еще штучка. Судя по всему, балуется алхимией, духи у нее необычные, воздействуют на эмоции. Не сомневаюсь, что в ее арсенале их много, но конкретно эти вызывают трепет, граничащий со страхом. Весьма разумный выбор, когда ты женщина и обретаешься в подобных местах.
– Это еще почему? – не понял Илай. – Разве не лучше всем нравиться? Мужчинам там.
Сестры посмотрели на него со смесью нежности и жалости.
– Ты иногда такой… безнадежный, – тяжело вздохнула Норма. – И точно спал на лекториях по статистике.
– Статистика-шматистика.
– Давай ты просветишь его позже? – предложила младшая. – Итак, духи у нее хитрые, много чего перебивают. Но если разложить ольфакторный след на составляющие, там есть именно то, что нам нужно, – запах, идентичный тому, что сохранился на перчатке и платке Катерины Дубравиной.
Илай аж слюной подавился на вдохе.
– Так чего ты нам головы морочишь?! – завопил он, отчего Фундук неприязненно прижал одно ухо. – Духи, статистика, женщины… Катерина – вот что по-настоящему важно! Где она?
– Может, этим составом Адель и ее запугивала? – здраво предположил Лес.
– Возможно. – Диана пожала плечами. На брата она, похоже, уже не злилась. – А возможно, они только раз пересекались и шлеменка не знает, где ее сейчас искать. Могу сказать одно: запах Дубравиной – тонкий и слабый, такой на улицах тает на три счета, и нам повезло, что перо зацепилось за внутреннюю часть крышки ящика. Хоть что-то сохранилось.
– И-и-и? – умоляюще протянул Янтарь. – Не томи уже!
Он едва не приплясывал, окрыленный возможностью скорой развязки. Серафимы наконец-то повернулись к ним светлыми лицами, теперь отряд точно ждет удача!
– Я могу выследить ее по этим духам, они стойкие. Потом поднимем дело с ящерицами, арестуем ее по всей форме за контрабанду, а Норма проведет полное дознание. Так и выясним о Катерине.
Норма с готовностью кивнула и сжала кулаки, будто готовилась ринуться в бой:
– Не посрамлю чести, – горячо произнесла она старую формулу.
Шлейф алхимических духов ожидаемо обнаружился на подъезде к «Погремушке». Он уводил из квартала дешевых балаганов и лавчонок в жилой, потом в промышленный район Забродья, зачем-то петлял до доков – видимо, обладательница аромата ездила туда по делам – и обрывался в Перепелках. Дома там были высокими, но узкими, укрытыми единой крышей при разных фасадах, а окна были новомодными – каждое своей причудливой формы, подчеркнутой лепниной и цветными стекольными вставками. Не дом, а праздничная «бабка» в ягодной посыпке!
Илай зарисовал здание и тут же пожалел, что не прихватил с собой когти – мигом взобрался бы по этим вензелям и заглянул бы в каждое незашторенное окошко. Может, и обнаружил бы чего. Но его одернули: какие могут быть восхождения при свете дня? Сплошное нарушение Устава и еще кучи параграфов из «Уложения об ответственности»!
Решено было вернуться в управление – за одобрением Петра Архипыча, грамотой на обыск и, разумеется, когтями, если все же придется импровизировать. Но ящик-то, ящик с отметинами! Это ведь чугунный аргумент. Им не могли отказать – так они рассуждали, подбадривая друг друга.
В кабинете полицмейстера, кроме него самого, их ожидал Октав. Одетый, как и все инквизиторы, в штатское и отмеченный только фибулой, изображавшей закрытый глаз. С полицмейстером он, видимо, не говорил, а потому в кабинете пологом висело напряженное молчание.
Когда дверь открылась и Лес ввалился внутрь с помойным ящиком наперевес, Октав бросил на него холодный сиреневый взгляд из-под челки и едва заметно скривился.
– Стоило бы догадаться, что вы шатаетесь по грязным закоулкам.
Петр Архипыч натянуто хмыкнул и хотел было что-то добавить, но передумал. Сказал ли он Октаву, что знает о расследовании для Внутренней Церкви? Илай мотнул головой: нет, не похоже.
– Октав, какими судьбами? – как можно дружелюбней воскликнул он и протянул ладонь для рукопожатия, но Турмалин неожиданно спрятал кисть в складках пышного манжета, будто улитка рогатую голову; будто не хотел, чтобы на свет показался хоть палец.
Илай нахмурился и отступил. Нет, Октав, конечно, бывает тем еще сугробом, да и не прочь задрать нос, но никогда не чурался его. Неужели даже такая недолгая служба в Инквизиции превратила вредного барчука в настоящую надменную задницу? Эх, а он-то не терял надежды как-нибудь сблизить этого нелюдимца с остальными – может, и отогрелся бы.
Все же они четверо были семьей, а вот Октав всегда стоял особняком – высокий и сутулый, бледный и ершистый, какой-то по-своему грустный. И он был первым другом, которого Илай для себя выбрал сам.
Октав мотнул головой, отбрасывая волосы с непривычно мелового лба, и проговорил, цедя каждое слово:
– Отставить разговоры. Все дела, все текущие поручения необходимо прервать. Когда я говорю все – я имею в виду
