Свет Крадущим лишь смерть и забвение
Серафимами были уготованы.
То Страшной Годиной зовешь ты, однако сам я увидал ее, сам я жил среди бури сей неистовой.
Так правдой же слова мои называй.
Там, где Бальзизрад Доблестный поверг Анисетуса Тени Тянущего да подле него пал,
там есть отныне Меча ущелье.
Там, где Мерифри Милосердная острастила
Сифеуса Погань Сеющего да вместе с ним в небытие канула, там праведников град был, однако ныне сгинул он.
Там, где Гебабал, Изазаз и Униглаг Вечные сразили Демонов полчища несметные, что Бренниус Вторженец возглавлял,
там Вотру-град великий вседержавный я с тобой построил,
да славится сей град отныне и навеки.
Пусть расследование инцидента близ ущелья и назвали безотлагательным, но как перемещаться на большие расстояния по щелчку пальцев, не придумали даже охочие до легких путей мистерики. Петр Архипыч от сердца оторвал и выделил отряду геммов крытый экипаж, в нем и поехали на место назначения вдоль по Благовестному тракту. Следуя мимо величественного здания Инквизиции, Норма подумала, что, по совести, снабдить отряд транспортом стоило бы именно им. Октав ехал следом в собственной карете и ночи проводил в других постоялых дворах, нежели остальные геммы. Фундука и вовсе пришлось оставить в Вотре, на попечении конюха управления.
Путь лежал на юго-восток, где почти на подступе к церновским границам располагалось ущелье Меча. Из интересных городов поблизости были только Салазы, но заезжать туда, чтобы полюбоваться старинными, еще со времен Белоборского княжества уцелевшими теремами, было не с руки. А Норма годами мечтала увидеть тамошнее собрание берестяных летописей! Увы.
Примерно на середине дороги лежал городишко Кисель, славный своими сушеными ягодами и взварами – там-то и жила мать Лестера. На третий день пути он сменил гнев на милость и предложил остальным заглянуть к нему домой и провести там хоть одну ночь по-человечески.
Норме мать Леса показалась несчастной, хоть ее лицо, ее жесты и голос говорили об обратном. Она щедро накормила их щами и домашними пирогами, подробно расспрашивала о службе, истопила баню, то и дело теребила сына по голове и плечам – она была одновременно всюду и болтала без умолку, но при этом не светилась; все ее существо будто обволокла непроглядная туча. При этом женщина славила серафимов и била земные поклоны их образам каждый раз, когда проходила мимо. Ах, какое счастье, что у нее благословенный сын. Ах, какое счастье выпало вашим родителям! Как же они должны быть горды, что угодили святым наставникам!
Лес то багровел, то бледнел и яростно жевал губы, не позволяя себе ни единого лишнего слова. Он будто вовсе разучился говорить. Диана на вопросы только кивала и угукала, но не из вежливости (где Диана и где вежливость!), а потому что ее рот был занят горячими пирогами с грибами и картошкой. Илай и Норма из последних сил поддерживали видимость беседы с хозяйкой, хоть дорога вымотала и их.
Отвечать было неловко, особенно про гордых родителей, которых они с братом знать не знали. Были они или не были – не все ли равно? Жизнь гемма начиналась с пробуждения глаз, а служение – с первой миссии, куда бы тебя ни отправили.
Наутро они покинули Кисель, и мать Леса еще долго махала им вслед платком.
Через семь часов, уже на привале, Леса прорвало:
– И снова только о себе, об этом демоновом счастье быть родителем благословенного дитяти! Она ни разу не спросила, счастлив ли я!
– А ты что, не счастлив? – высунулась из-под капюшона Диана и с хрустом потянулась всем телом. – Выглядишь нормально.
«Нет, он серый и багряный, с нитями седой стали, оплетшей душу, – подумалось Норме. Проклятое свечение теперь почти не исчезало, хоть она пыталась его не замечать. – Брат зол и… тоскует, его терзают разочарование и вина за это разочарование. И капля горькой нежности».
Но вслух заметила только:
– Быть счастливым и выглядеть нормально – это разные вещи.
Диана пожала плечами, как бы говоря, что особой разницы не видит, и отправилась в сумеречное заснеженное поле добывать сусликов – на то у нее была своя испробованная метода.
