3 июня 1917 года.
— А сейчас? — справляется доктор Карлайл, ткнув пером чернильной ручки мне в ногу.
— Ага, — цежу я сквозь стиснутые зубы.
Он передвигает перо и тычет снова.
— А здесь?
— Чертовски.
Выпрямившись, он созерцает плоды своих тыканий.
Прежде чем осмотреть ногу, он не пожалел времени, собирая «анамнез». Приятное разнообразие после полевых хирургов, глядящих на ранение, а не на человека, и обычно кромсающих без единого слова. Я сказал ему, что мне двадцать шесть лет, в остальном здоровье хорошее, не имею «зависимостей» и получил ранение на Западном фронте, в рухнувшем тоннеле. Он кивнул и провел тщательный осмотр, отметив, что ранение не так уж и отличается от тех, что ему довелось повидать за свою практику у шахтеров и спортсменов.
Я жду его вердикта, гадая, следует ли мне что-нибудь сказать.
Городской доктор чешет в затылке и присаживается у постели.
— Должен признаться, я согласен с тем, что сказали вам армейские хирурги. Я бы лучше отнял ее еще тогда — вероятно, чуть ниже колена, или, по крайней мере, начал бы там.
— А что теперь? — я страшусь ответа.
— Теперь… даже не знаю. Вам уже никогда не ходить на ней — по крайней мере, нормально. По большей части это зависит от того, насколько больно вам будет. Несомненно, нервы получили большие повреждения. Я бы рекомендовал вам попытаться ходить, уж как сумеете, в ближайшие месяц-два. Если боль будет несносной — каковой, подозреваю, она и будет, — мы отнимем ее под коленом. Большая часть ощущений идет от стопы; там больше нервов. Сие даст вам некоторое облегчение. — И, будто предвосхищая мое отчаяние, добавляет: — Мы здесь боремся не только с болью. Тщеславие тоже нельзя сбрасывать со счетов. Ни один человек не хочет лишиться половины ноги, но это не делает его человеком в меньшей степени. Лучше быть прагматичным. Вы же сами будете благодарны. И полагаю, последним фактором выступает та работа, которой вы станете заниматься, капитан… нет, майор, не так ли? Ни разу не видел майора вашего возраста.
— Когда вокруг гибнут один за другим, чины приходят быстро, — отвечаю я, оттягивая время перед другим вопросом, от которого отгораживался с того самого момента, когда рухнул тоннель. Горное дело — единственное, что я умею. — Я пока не знаю, что буду делать, когда… когда встану на ноги. — Это выражение как-то само собой приходит на язык.
— Кабинетная работа будет… э-э… благоприятна для вашей диспозиции, если вы сумеете сыскать таковую. — Кивнув, он встает. — Что ж, тогда все, позвоните мне или напишите через месяц. — И он вручает мне карточку со своим адресом в Лондоне.
— Спасибо вам, доктор, искреннее спасибо.
— Ну, мне было как-то несподручно отклонить просьбу лорда Бартона. Мы припомнили наши деньки в Итоне, а когда он мне сказал, что вы герой войны и что его малышка очень настаивает, и он опасается, что если я не посмотрю, это совсем разобьет ей сердце, я сел на поезд на следующий же день.
В коридоре слышится грохот, будто кто-то сшиб что-то с полки. Мы с доктором Карлайлом оба смотрим в направлении шума, но ни один из нас не говорит ни слова. Он собирает свой черный саквояж и встает.
— Я оставлю Хелене наставление о том, как перевязывать ногу. Удачи вам, майор.
