После Асиломарской конференции некоторые историки науки хотели продемонстрировать ее масштабы, разыскав подобные моменты в научной летописи. Но таких просто не было. Максимально похожим документом, пожалуй, можно считать двухстраничное письмо, которое в августе[669] 1939-го Альберт Эйнштейн и Лео Силард отправили президенту Рузвельту, чтобы предупредить его о тревожной возможности создания мощнейшего оружия. Эйнштейн писал, что открыт «новый и важный источник», позволяющий «генерировать громадное количество энергии. <…> Кроме того, это новое явление несет потенциал для создания бомб, и, думается, <…> исключительно мощных бомб нового типа. Одна бомба этого типа, доставленная лодкой и взорванная в порту, вполне способна разрушить весь порт». Письмо Эйнштейна – Силарда вызвало мгновенную реакцию. Интуитивно поняв неотложность вопроса, Рузвельт созвал научную комиссию для его исследования. Спустя несколько месяцев комиссия Рузвельта превратилась в Урановый комитет, тот к 1942-му трансформировался в Манхэттенский проект, пришедший к финишу с атомной бомбой.
Но Асиломар был не таков: здесь ученые предупреждали
Но с рекомбинантной ДНК, утверждал Берг, ученые не могли позволить себе фокусироваться лишь на «обнаружении истины». Истина была запутанной, неудобной и требующей тщательного анализа. Экстраординарные технологии нуждались в экстраординарных предосторожностях, и едва ли можно было доверить политикам ответственность за риски и возможности молекулярного клонирования (к слову сказать, в прошлом госчиновники распоряжались генетическими технологиями не очень-то мудро, о чем и напомнили Бергу студенты в Эриче). В 1973-м, меньше чем за два года до Асиломара, Никсон разочаровался в своих научных консультантах[671] и мстительно уничтожил Управление по делам науки и технологий, заставив все научное сообщество биться в тревожных судорогах. Импульсивный, авторитарный, с подозрением относящийся к науке даже в самые благополучные времена, президент в любой момент мог лишить ученых автономности и взять их работу под свой деспотичный контроль.
Надо было делать решающий выбор, и на кону стояло многое: ученые могли отдать контроль над молекулярным клонированием в руки непредсказуемых управленцев, которые ограничили бы работу произвольно, – или же могли сами стать регуляторами науки. Но как биологи могли противостоять рискам и неопределенностям технологии рекомбинантных ДНК? Конечно же, используя методы, которыми они владели лучше всего: собирая данные, анализируя факты, оценивая риски, принимая решения в условиях недостатка информации – и бесконечно споря. «Самым важным уроком Асиломара[672], – говорил Берг, – стала демонстрация способности ученых к самоуправлению». Привыкшие к «безграничным исследовательским устремлениям» должны были учиться себя ограничивать.
Другой отличительной чертой этой встречи был характер общения ученых с публикой. Письмо Эйнштейна – Силарда было осознанно секретным; Асиломар же, напротив, стремился обнародовать беспокойства по поводу молекулярного клонирования, сделав свой форум предельно открытым. Как объяснял Берг, «доверие общественности несомненно повысил тот факт[673], что более десяти процентов участников представляли новостные медиа. Они могли свободно описывать, комментировать и критиковать дискуссии и заключения. <…> Обсуждения, споры, свирепые обвинения, колебания мнений и достижение консенсуса – все это широко освещалось репортерами».
Последняя особенность Асиломара заслуживает отдельного пояснения – ведь речь идет о том, чего не было. В то время как биологические риски молекулярного клонирования обсуждались на конференции в изобилии, ни единого отчетливого слова не пало об этических и моральных аспектах проблемы. Что случится, если манипулировать человеческими генами научатся прямо в людях? Что, если мы начнем «вписывать» новую информацию в наши геномы? Беседа, которую завела сицилийская аудитория с Бергом, здесь так и не продолжилась.
