«Офисом» Genentech все еще была знаменитая каморка в Сан-Франциско, и дальше так продолжаться не могло. Суонсон начал прочесывать город в поисках подходящего места для лаборатории своей новоиспеченной компании. Весной 1978-го, прочесав район залива вдоль и поперек, он такое место наконец нашел. На рыжевато-коричневом, выжженном солнцем склоне холма, в нескольких километрах к югу от Сан-Франциско растянулся «Индустриальный город» – правда, это место едва ли можно было назвать индустриальным, и уж никак не городом. Лаборатория Genentech разместилась почти на 1000 квадратных метров складского помещения в строении 460 по бульвару Пойнт-Сан-Бруно[698]. Строение окружали силосные башни, свалки и ангары аэропорта. В дальней части склада хранил свой товар дистрибьютор порно. «Войдя через заднюю дверь Genentech[699], вы проходили мимо всех этих кассет на полках», – писал один из новых сотрудников. Бойер нанял еще нескольких ученых – некоторые из них только-только закончили учиться – и принялся устанавливать оборудование. Первым делом соорудили стены, разделившие огромное общее пространство на помещения. Импровизированную лабораторию отгородили черным брезентом, натянутым до самой крыши. Высококлассный пивоваренный чан – первый биореактор, предназначенный для выращивания галлонов микробной биомассы, – привезли в том же году. Дэвид Гёддел, третий нанятый сотрудник, расхаживал по складу в кроссовках и черной футболке с надписью «Клонируй или умри».
Но человеческого инсулина у них пока даже на горизонте не было. Суонсон узнал, что Гилберт тем временем встал на тропу войны – буквально. Сытый по горло ограничениями по рекомбинантным ДНК в Гарварде (на кембриджских улицах молодежь с плакатами протестовала против молекулярного клонирования), Гилберт заполучил доступ в военную биолабораторию с высоким уровнем защиты в Англии и отправил туда своих лучших специалистов. Правила работы на военном объекте были строгими до абсурда. «Полная смена одежды, душ[700] при входе, душ при выходе – и противогазы всегда под рукой, чтобы при сигнале тревоги можно было стерилизовать лабораторию целиком», – вспоминал Гилберт. Конкурирующая команда из КУСФ, в свою очередь, отправила студента в фармацевтическую лабораторию в Страсбурге, надеясь создать инсулин на отлично приспособленных для такого французских мощностях.
Команда Гилберта балансировала на грани успеха. Летом 1978-го Бойер узнал, что Гилберт[701] собирается объявить об успешном выделении гена человеческого инсулина. Суонсон готовился к своему третьему срыву. Но тут, к его глубочайшему облегчению, выяснилось, что Гилберт клонировал не человеческий ген, а крысиный: грызун как-то умудрился загрязнить своими молекулами тщательно простерилизованное оборудование. Клонирование генов дало возможность преодолеть барьер между видами, но вместе с тем и риск подменить ген одного вида геном другого в биохимической реакции.
Работа Гилберта в Англии и ошибочное клонирование гена крысиного инсулина создали крошечную временную фору, благодаря которой Genentech вырвалась вперед. Это был почти классический сюжет – академический Голиаф против фармацевтического Давида: один – неповоротливый, могучий и ограниченный своими же габаритами; второй – ловкий, быстрый и искусно лавирующий между правилами. К маю 1978-го команда Genentech синтезировала в бактериях две цепочки инсулина. К июлю очистила белки от бактериальных остатков. В начале августа отрезала маскировочные бактериальные белки и изолировала две отдельные цепочки. Ночью 21 августа 1978 года Гёддел соединил цепи[702] в пробирке и получил первые молекулы рекомбинантного инсулина.
В сентябре, через две недели после успеха Гёддела, Genentech подала патентную заявку на инсулин. И сразу же компания столкнулась с чередой беспрецедентных юридических проблем. С 1952 года Закон о патентах в США определял четыре патентуемые категории изобретений: методы, механизмы, материалы и композиции веществ (составы). Но как классифицировать инсулин по этой системе? Это «материал», но буквально каждый человеческий организм способен создавать его и без помощи Genentech. Это «состав», но также, бесспорно, природный. Чем патент на инсулин – в виде гена или белка – отличался бы от патента на любой другой компонент человеческого тела – скажем, нос или холестерин?
