Они поднялись на третий ярус и, протиснувшись мимо зрителей, заняли свои места. Катя скинула туфли.
– Эти люди такие пафосные и высокомерные, – Дима все не мог успокоиться, его голова буквально горела, и это передавалось его лицу.
– Это то, что с людьми делают деньги. Не переживай, на застолье они ругаются, как последние сапожники. За столом вообще многие показывают натуру, которой в них и не подозреваешь.
– Почему ты не такая?
– Я родилась в бедной семье и хорошо это помню.
Дима имел еще много, что спросить, но свет начал затухать. Начался второй акт, но, как бы ни был захватывающе ярок балет, Дима ничего в нем так и не нашел. До конца спектакля он думал о том, что могла бы означать последняя фраза Кати.
В то короткое мгновение, отделяющее затухающее эхо финальных аккордов от съехавшихся портьер, зал разразился аплодисментами. То тут, то там раздавались крики: «Браво!», зрители свистели и оглушительно хлопали, вскакивая со своих мест. К тому моменту, как портьеры снова разъехались, хаотичные аплодисменты, как бы повинуясь некоему заведенному правилу, приобрели свой ритмический рисунок, но не утратили своей мощи. Казалось, зрители отобьют себе все ладони к тому моменту, когда артисты откажутся в очередной раз выходить на поклон. Во всяком случае, у Димы ладони болели уже на третьем выходе.
Портьеры съехались в последний раз, свет приглушили, намекая зрителям, что пора расходиться, но в зале все еще кричали и свистели даже те, кто был уже на полпути на выход. Катя и Дима вышли в коридор.
– Они сократили вместительность зала за счет того, что оставили между посетителями пустые места, – фыркнул Дима. – А тем временем вон какая давка на лестнице.
– Может, подождем, пока поток схлынет? – предложила Катя. – Ты ведь не торопишься?
Она едва сдержалась, чтобы не добавить: «На этот раз».
Они спустились последними, последними же забрали вещи из гардероба, последними из зрителей покинули театр. Несмотря на то, что Катя уже не нуждалась в поддержке, Дима все равно продолжал держать ее за руку. Он пожал плечами, подумав, что не выпускает эту руку весь вечер, как бы говоря себе: «Ну подумаешь!», а тем временем с его лица не сходила глуповатая улыбка.
– Как тебе? – спросила Катя, когда они вышли на Театральную площадь по дороге к метро.
– Хорошо, – ответил Дима. – А тебе?
Катя засмеялась.
– Тоже хорошо.
Возможно, предновогодний «Щелкунчик» – это было не просто хорошо. У Димы, не отличавшегося чувствительностью души, все-таки размякло сердце. Крупные мокрые снежинки, не задерживавшиеся в воздухе и тяжело разбивавшиеся о плитку на площади, напоминали о приближении праздника, о чудесах новогодней ночи, в которые он не верил, но чувствовал себя способным поверить. Бежевое, почти песочное здание театра, казавшееся особенно благородным теперь, когда за углом скрылась готическая подсветка ЦУМа, несло в себе отпечаток мечты и сказки, вырвавшейся со сцены и мерцающей в Катиных глазах, направленных прямо на него.
– Кать, – он остановился между бирюзовым фонарем и скульптурой в нише стены. Его лицо как-то странно искривилось. Дима боролся с собой, будто не хотел говорить того, что из него рвалось, и эта борьба непонятной смесью эмоций проступала на его лице. Но ее рука лежала в его руке, и каким-то образом этот доверчивый жест казался интимнее, чем все, что между ними было.
Катя смотрела на него, ожидая, что он скажет. Теплый свет фонарей оседал на ее волосах, золотил прозрачные ворсинки норковой шубы, и здесь, под крышей портика, отделявшей их от снежной ночи, она казалась последним лучиком тепла. Заметив его волнение, она улыбнулась. Дима, почувствовав в себе неожиданный отклик, улыбнулся в ответ.
– Кать, ты не хочешь…
– Нет.
Катя
Она появилась на свет в одном из родильных домов на западе Москвы. Роды прошли тяжело: двенадцать часов схваток, одна анестезия, вторая, кесарево сечение. Резали фактически наживую, потому что анестезия так и не сработала. Потом баба Маня всегда выдвигала муки, через которые прошла Вероника Кирилловна, как доказательство ее материнской любви, словно в неспособности ее тела легко родить была Катина вина. Из роддома Катю забрал дед Толя, а баба Маня осталась дежурить у палаты невестки. Веронику Кирилловну выписали через три недели, – на неделю позже положенного – но, приехав в небольшую двушку за Садовым кольцом, она уехала, не пробыв там и трех дней. Так Катя осталась жить в семье Кожуховых.