Мир раскололся, и вдруг стало тяжело дышать. Ее рука по-прежнему находилась в его руке. Тонкая, легкая, она была крепко стиснута в объятьях его ладони, но сама Катя вдруг оказалась очень далеко, словно их мысли, секундой назад протекавшие в одном русле, делившие общее настроение, оказались отторгнуты друг от друга этим «нет». Теперь ее улыбка и горевшие глаза насмехались над ним. На мгновение Дима ее не узнал.
Это и правда было
Катя с тихим торжеством наблюдала за тем, как он бледнеет. Она гордилась своим «нет». Оно буквально выбило из Димы дух, резануло по нему, как лезвие голгофы, и лишило речи. «Ответь, милый, – хотела спросить Катя, – сердце может разбиться, если оно не бьется?41» Он бросил ее тогда. Она бросит его сейчас. Это закономерность.
А все-таки вечер удался. Катя не хотела ссориться и молча ждала, что будет дальше.
– Ты не знаешь, от чего отказываешься, – попытался отшутиться Дима.
– О нет, я знаю, – с прежней, будто зачарованной улыбкой ответила Кожухова.
– У них очень вкусные ребрышки.
Разыгрывая этот фарс, он так и не отпустил ее руки, делая вид, что ничего не произошло.
– Да, но в этом платье я есть ребрышки не пойду.
Она улыбалась по-прежнему легко, но в глазах мерцала сталь. Как она была довольна собой в тот момент! Отомстить за свои слезы, за свою уязвленную гордость, разбитые надежды и только-только зарождающуюся нежную привязанность было приятно, но еще приятнее было видеть растерянность на его самодовольном лице, видеть его, пытающегося собрать себя воедино и раз за разом проваливающегося, видеть, как дрожит улыбка, подыгрывать ему в его лжи и знать, что они друг друга прекрасно поняли.
Катя вызвала такси в приложении и уже через несколько минут, чмокнув Диму в щеку на прощание, поехала домой, не оглядываясь, но с удовольствием смакуя в памяти каждое мгновение этого вечера. Настроение у нее было прекрасным, но только до того момента, как она оказалась дома. Закрыв за собой дверь и услышав эхо, каким ее дом говорил ей, что он пуст, она вдруг поняла. Все кончено.
Она разделась, приняла душ и легла спать. Правая сторона кровати, которую обычно занимал Дима, была пуста, и она заняла середину, как делала это в те дни, когда не знала его.
Все кончено.
«Что, прямо-таки все?», – спросила себя Катя, хмурясь. Она не могла не испытывать горечи от разрыва с человеком, который занимал все ее свободное время, и это чувство каким-то образом оказалось сильнее злорадства. Гордость ее была исцелена, почти мурлыкала от удовлетворения своей тяжбы, но сердце, но разум! Оба, точно сговорившись, бунтовали, будя в ней страшное волнение, не давая спать, заставляя тянуться к телефону и, смотря на аватарку Диминого аккаунта, ждать, что он напишет, зная, что этого не будет.
Катя проворочалась в кровати до часу ночи, потом она просто отшвырнула мобильник подальше от кровати и лежала, упершись взглядом в потолок. Как она заснула, она не помнила, но проснулась Катя рано и совершенно разбитая. Дальше потянулись дни, удивительно бесцветные, неживые, проживаемые лишь за счет YouTube и безвкусных, пресных сериалов.
Все эти дни ее преследовали призраки, которыми она заполнила дом. Это были она и Дима, курящие на балконе, болтающие на кухне, трахающиеся у стены и на барной стойке. Ее воспоминания оживали, приобретали плоть, и она могла поклясться, что слышит, как Дима гремит инструментами на кухне. Иногда, забывшись, Катя что-то выкрикивала в пустоту квартиры, но отвечал ей не насмешливый голос, а стены, несущие в себе какое-то скорбное выражение жалости к ее одиночеству.