В свой последний день рождения (последний в том смысле, что больше он никогда не вспоминал об этой дате и, бывало, не сразу мог ответить, если кто спрашивал), в свои восемнадцать, Дима впервые за несколько лет вышел на улицу днем, ничем не прикрытый, с болезненно бледным лицом, похожий то ли на жертву похищения, то ли на умалишенного. Почти от каждого прохожего он ожидал, что тот вот-вот узнает в нем исчезнувшего мальчика и кинется звонить в участок, но оказалось, что он никому не нужен. Никто даже не смотрел на него, за исключением редких девушек – тех, кто, единожды бросив на него мимолетный взгляд, снова искал его в толпе, чтобы рассмотреть внимательнее. Уже ближе к вечеру, обойдя весь город, Дима вздохнул спокойно. Его не тревожило одиночество, его не снедала тоска по знакомым и прежнему образу жизни. Он был один, он был
Дима подал несколько заявлений в разные инстанции на восстановление документов, утерянных так же, как для него был утерян дом. Он знал, что уедет, как только они будут готовы, хоть и не знал куда.
Весь месяц и даже чуть больше – срок более чем достаточный, чтобы собрать все плюгавые документы, когда тебе нечем заняться, – Дима бродил по городу, в мыслях прощаясь с ним, но без всякой грусти, а скорее даже с раздражением, которое царапало его сердце всякий раз, когда его взгляд останавливался на как будто бы счастливой семье с маленьким ребенком. Дима больше не мог оставаться здесь. Его квартира с той тяжелой, гнетущей атмосферой бедности и убогости, которую он помнил, будто расширилась и поглотила весь город, сделав соучастниками всех его жителей. Дима не мог смотреть на них со спокойной душой. Он, так долго боявшийся выглянуть на улицу и неизменно преданный своей ненависти к взрослым, берущей начало в страхе, который он перебарывал ежедневно, возвращаясь в ту квартиру, в каждом видел врага – одного из тех, кто прятал от него глаза, кто заставлял его думать, что он сам во всем виноват.
Он планировал съехать и был одной ногой за порогом. Уже были куплены билеты на поезд и собрана сумка. Хозяева квартиры нашли новых жильцов. У Димы не было плана – его понимание свободы не подразумевало планирования, и он собирался сойти на любой станции, какая придется ему по вкусу.
За день до отъезда Дима снова гулял по городу между его разновеликими домами. В какой бы момент ни поднял голову, на небе всегда золотились купола. К полудню ноги вывели его на знакомую дорожку. Дима не обратил на это внимания и продолжал идти, пока взгляд его не запнулся о белые стены монастыря. Он поднял голову. Опираясь на широкий белый постамент, к по-зимнему прозрачному высокому небу тянулись бирюзовые шапки куполов. «Кажется, я сделал круг», – с усмешкой подумал Дима, ступая на монастырскую землю. Широким шагом прошел он к собору и, буквально перепрыгнув через ступеньки портика, вошел внутрь так, как если бы входил в свою съемную квартиру – тем же размашистым шагом, с тем же будничным равнодушием.
Он был в этих местах однажды уже после смерти бабушки. В шестом или, может быть, в седьмом классе их вывезли сюда на экскурсию от школы. Тогда Дима не решился зайти внутрь, хотя очень хотел. Он чувствовал непреодолимую нужду с кем-нибудь поговорить, хотя бы и с монахом, но боялся услышать, что всему виной был он сам. Кроме того, его нательный крестик отец заложил в ломбард и так и не выкупил, а без него на святой земле он чувствовал себя почти что голым.
Теперь же, годы спустя оказавшись в небесного цвета зале, Дима не почувствовал ничего, кроме светлой, почти радостной тоски. Он купил свечку и уверенным шагом прошел к иконе Богородицы, к которой в детстве всякий раз подводила его бабушка. Он уже не помнил, что чувствовал и о чем думал, стоя перед ней, только тень бабушки, сохранившая в его памяти тяжесть болезни, по-прежнему стояла здесь и раскланивалась. Дима побрезговал зажигать фитиль от других свечей, боясь перенять от них дух чужого моления, и чиркнул зажигалкой. На кончике свечи затеплилась рыжая капля. Несколько секунд подержав основание свечи над огнем, Дима поставил свечку на алтарь и сложил руки в молельном жесте. Он не читал молитв и, как и прежде, ни о чем не просил. Не знавший, где похоронена его бабушка, Дима пришел только за одним.
– Отныне и впредь, – прошептал он, улыбаясь и прощаясь с ней, – со мной все будет хорошо, бабуль.
И так оно и было.
Глава 19. Подается холодным