Диме не хотел ни семьи, ни любви, потому что и тем, и другим был сыт по горло, а что еще может предложить женщина? «Человеческая община так устроена, – говорил он себе, отвлеченно размышляя о взаимоотношениях полов, – что, если исключить половое влечение и, пожалуй, стоимость жилья, то может статься, что никто никому не нужен». Однако здесь он, конечно же, лукавил. Дима признавался себе, что наступит день, когда он разуверится в своих убеждениях и заведет семью. При этой мысли всякий раз его будто током било. Он вспоминал людей, в окружении которых рос, – мать, следившую за ним и ежедневно предававшую его, отца, этого титана, с нетерпением ожидающего момента, чтобы вцепиться зубами в своего сына, в приступах опьянения не всегда способного отличить младенца от камня, – и думал, что с такими генами ему лучше бы никогда не заводить детей. Порой Дима боялся сам себя: «Что, если через, скажем, лет десять я стану алкоголиком, как папаша? Если я просто не смогу остановиться? Тоже буду бить родных?» Он честно пытался решить эту дилемму и каждый раз натыкался на очевидный ответ: «Мне нужно держать себя в руках». Но как держать себя в руках, когда негде восстановить силы? Когда ты среди ночи просыпаешься и вздрагиваешь от страха загнанной жертвы, потому что под окнами остановилась машина или же вдали раздался сигнальный гудок полицейской машины? Дима многого лишал себя и в итоге справедливо рассудил, что жить и дальше, лишая себя удовольствий, нет смысла. Он отсчитывал дни до восемнадцатилетия, когда будет окончательно свободен.
– И все же, – продолжал Петя, – не думаю, что ты хоть чем-то похож на своего отца. Я не верю, что существует предрасположенность к пьянству или жестокости. Мы могли бы еще о чем-то рассуждать, если бы у вас был схожий темперамент, но такого невозмутимого человека, как ты, я еще никогда не встречал.
Петя утешал его, думая, что Дима боится быть похожим на своего отца, но больше этого он боялся спутаться с женщиной, похожей на его мать: тихим, незримым вдохновителем всяческих зол и страданий, женщиной, которая была бы страшнее тирании именно тем, что оставалась невидимой и как будто бы безвинной.
Человека невозможно спасти от семьи. Глубинные структуры, которые мы называем воспитанием и часто путаем с характером, генетические предрасположенности, диктующие темп жизни, порабощающая зависимость от старших, которая для некоторых остается ярмом на всю жизнь, вынужденная любовь и множество страхов, плодящихся из поколения в поколение, – вот те рычаги, которые оставляет семья, и, даже лишившись ее, ты найдешь, что никогда не избавишься от ее влияния.
– Знаешь, что? – прикрываясь веселостью, сказал Петя, продолжая ерошить его волосы. – Отныне и впредь с тобой все будет хорошо. Просто знай это.
Дима ничего не ответил. Ему показалось, что эти слова – на секунду севшая ему на плечо бабочка, готовая вспорхнуть, если он будет до того самонадеян, что начнет спорить или же согласится. Они делали его хрупким, напоминая о том времени, когда все было «плохо». Они делали его сильным, давая уверенность в будущем.
***
Дима привык к той жизни, которую вел, очень быстро. Выходил из дома он только по вечерам, когда никто не всматривался в лицо под капюшоном, или рано утром перед тем, как отправиться спать. Его режим сна не то, что сбивался время от времени, он крутил кульбиты, как акробаты в цирке Дю Солей, мешая день с ночью, ночь с днем, и не было ничего странного в том, что подросток, просиживавший за компьютером по четырнадцать часов, отсыпается днем, когда ему нельзя появляться на улице. В своем безделье, омраченном невыносимой тишиной, в которую погружалась в дневные часы квартира, Дима вдруг узнал, сколько в сутках часов и минут. Конечно, он знал это и прежде, но только сейчас они стали для него действительно что-то означать – неподвижность, непрерывность, замкнутость. Дима скучал по тому, как проводил на улице дни напролет, и, чувствуя, как дряхлеют его руки и слабеют ноги, по ночам бегал и ходил на турники как раз, когда на улицу высыпались местные алкаши. Время от времени на них нападала блажь, и они болтали с ним о жизни: жаловались на Путина или с пеной у рта пели ему мадригалы, вспоминали молодость, прошедшую в Советском союзе, рассыпались в земных поклонах землице-матушке и православной церкви. Дима удивился, найдя, что ничуть их не презирает и не боится. Ему было разве что тоскливо смотреть на них. Обычно они кучковались на детских площадках или на лавочках, орали песни, ссорились, ругались, тут же мирились, и, в общем, представляли собой такое же неоднородное явление, как мировое сообщество с его Евровидением, дипломатией, войнами и миротворцами, уживающимися в одной временной парадигме.
– Дим, я собираюсь уехать в Москву.
Петя уже неделю ходил какой-то удрученный, поэтому новость не стала для Димы настолько шокирующей, чтобы хвататься за сердце, хоть и оглушила его на мгновение.