Все гости вышли во двор, едва куранты отбили двенадцать. Ровно в 00:03 темное небо озарил первый залп фейерверков. Нанятые Вероникой Кирилловной люди разнесли гостям бенгальские огоньки и помогли зажечь. По установившейся традиции, когда последний фейерверк отгремел свое и осыпался, Сергей Анатольевич зачитал по памяти речь, которую заготовила его супруга, и поднял бокал с шампанским, не произнеся и половины. Те из гостей, кто уже успел набраться, громко прокричали:
– Ур-р-р-а!
– Молодец, Серега! Все правильно сказал!
– Давай-давай! Жги!
И тут же одним глотком, словно это была водка, а не французское шампанское, опустошили хрустальные бокалы. Их супруги с недовольными минами ждали момента, когда можно будет избавиться от этой пьющей челяди и удалиться в свой ханженский салончик.
Катя заметила краем глаза, что к ней приближается Саша. Разговаривать она с ним не хотела, да и не о чем было, поэтому она круто повернулась к нему спиной и, сделав несколько шагов, почти столкнулась с Николаем Степановичем.
– А я к тебе шел! – воскликнул он. – Не хочешь пройтись?
Катя кивнула и взяла его под руку. Зима была не в пример холоднее прошлой. За пару дней до нового года выпал снег и все не сходил. Перед приездом гостей дорожки расчистили, сняли с них корку льда, но Катя все равно с недоверием поглядывала под ноги – сезон явно не располагал к прогулкам в туфлях.
Катя чувствовала, что ей необходимо поговорить с кем-нибудь, кому она могла выговориться, не боясь быть осмеянной или пристыженной. Увы, за годы таким человеком не стал ни ее отец, ни ее мать, подруг же она выбирала себе вовсе не по склонности к эмпатии. Часто, когда ей было особенно тяжело, Марина сводила ее осторожные жалобы в саркастическую шутку, Наташа имела склонность переводить разговор на то, как она «оказалась в похожей ситуации», Лерины толстовские размышления было просто невозможно слушать, а от Нади не было никакого толку – без Марины она иной раз даже думать не могла. Из родителей советчики тоже были никакие. Когда она приходила к ним с проблемой, что один, что второй смотрели на нее с особым выражением, говорившим «Эге! Я все про тебя знаю!», хотя знали они о ней ровно то, что она позволяла им знать, тщательно оберегая свою личную жизнь. Вот и выходило, что только крестный имел в ее сердце особое место. С ним она чувствовала себя способной сбросить броню и попросить совета. Не так, как просила у отца (только ради того, чтобы он гордился своим отцовством и чувствовал себя востребованным), не так, как просила порой у матери (с тем, чтобы она наконец-то успокоила свой материнский инстинкт и не лезла в ее дела), а по-нормальному, готовясь слушать и поступать так, как ей предложат.
Они вышли на мостик и остановились. Это было отдаленное место, куда свет главного дома почти не доходил, и площадка освещалась лишь низкими уличными фонарями в китайском стиле.
– Рассказывай, – вздохнул Николай Степанович. – Весь вечер такая задумчивая, словно тебе попался кот в мешке, а ты всего лишь выбрала искусство за триста44.
Катя фыркнула. В какой-то степени так и было.
– Я не задумчивая, дядь Коль. Я просто грустная.
– Что в двадцать лет может заставить человека грустить?
Катя хотела было возмутиться, но одернула себя. Когда Николаю Степановичу едва перевалило за второй десяток, он оказался в Чечне среди других срочников, видел, как умирают его товарищи, совсем еще мальчишки, ел крыс, кузнечиков и глубоко презирал бога. Конечно, в его глазах переживания Кати не стоили выеденного яйца, и все-таки он смотрел на нее по-доброму, не осуждая и не насмехаясь, как любило делать поколение, пережившее Советский союз и девяностые в нищете.
– Дядь Коль, – спросила она, смотря на догоревшую палочку бенгальского огня, которую все еще сжимала в руке, – сердце может разбиться, если оно не бьется?
Мужчина в упор посмотрел на нее, а потом обнял за плечо.
– Не бьется – скажешь тоже! Сердце всегда бьется и часто вопреки нашему желанию. Так какой мальчик заставил тебя задуматься о сердце?
Катя не знала, как все рассказать, чтобы не уйти в пошлость. Вся эта история с Димой была какой-то невероятно идиотской. Она долго подыскивала слова, оставляя в речи смысловые лакуны и надеясь, что Николай Степанович их не заметит. Вместо «секса без обязательств» она сказала «несерьезные отношения», вместо «поехал трахать шмар на вписке» – «уехал развлекаться с ребятами» и прибавила для ясности: «Если вы понимаете, что я имею в виду». Из всего ее рассказа самой понятной частью был вечер в Большом – глубоко пережитый и не отпускавший.
– Он глубоко меня обидел, – пыталась объяснить Катя. – Я не могла это так оставить.
– Все такая же гордячка, – пожал плечами Николай Степанович. – В тебя куда ни ткни – везде открытый нерв. Знаешь, обижаться на людей, когда они не имеют намерения тебя обидеть, пустая трата сил и нервов. Он пытался тебя задеть специально?
– Нет. Но ведь я!..