– Если ты про секс по дружбе, то да, – идея была тупая, – кивнул Петя, разворачивая конфету. Сейчас Дима сидел перед ним умытый, выбритый, в чистой одежде, не в пример тому, каким он был вчера. – А предложить ей встречаться было, ну, хорошей попыткой.
Дима сидел перед чашкой остывающего чая, не желая и даже боясь поднимать глаза на Петю, зная, что увидит на его лице мягкую, немного лукавую, безобидную, но больно жалящую улыбку. Он ни единого часа не провел, прокручивая воспоминания о том вечере, а когда и вспоминал о нем, то только об Охотниковых и балете, который он даже не просмотрел, а бездумно проморгал. О Кате он не вспоминал. Катю он вырезал из своих воспоминаний, и потому мозг его был болезненно воспален.
– Ты ведь изначально говорил, что тебе все равно, – заметил Петя. Он не хотел смущать Диму, но своей довольной улыбки скрыть не мог. Ему было весело смотреть, как мучается этот двадцатипятилетний увалень от своей первой любви. Он буквально жил в ожидании этого дня, и теперь по чанной ложечке с удовольствием выедал тому мозг. Исключительно в профилактических целях, конечно же. – Почему тогда теперь тебя это так мучает?
– Не знаю, – оскалился Дима. – Мне просто мерзко. Чувствую себя отвратительно, стоит глаза от монитора отвести, так сразу в башке этот ублюдский вечер всплывает и это ее слащавое «нет». Я же даже и не договорил! Что «нет»?
Петя, склонив голову на бок, катал во рту чупа-чупс, слушая, как с криками прорывается назревший гнойник.
– Нафига я вообще лез? Пусть, вон, с педиком своим мутит или с кем там она на свидание ходила. Чё я-то полез? Мне больше всех надо или что?
– Свое свидание, насколько я помню, она все равно с тобой закончила.
– И чего мне с этим делать? Приложить к башке, как подорожник, авось болеть больше не будет?
– Разнылся, как девчонка, ей богу! Никогда ещё не видел тебя таким расклеившимся.
– Да потому что по-дурацки все получилось! У меня вообще такое чувство, будто она мне за что-то мстила. Сейчас начинаю вспоминать все это: ее взгляды, ее улыбки, – все вот это мерзкое бабское кокетство!.. Вспоминаю и удивляюсь, как она меня ловко подловила, а! Ну не может быть все так красиво сыграно экспромтом.
– Ну, допустим, толстосумов она бы не подтасовала.
– Дались они тебе! Я вообще не о том. Она весь вечер была какая-то такая… Меланхолично-восторженная. В лице у нее было что-то такое, не знаю, как назвать, – Дима тщетно щелкал пальцами, пытаясь подобрать слово. – Ну короче, красивое такое, нежное, грустное.
– А тебе нравятся нежные и грустные? – хохотнул Петя. – Вот так открытие!
– Иди ты. Я просто к такой ней не привык. Она вообще бешеная всегда была. Когда рыдала, и то рыдала со злостью. А тут!.. Не знаю. В голову ударило просто.
– Так и почему ты думаешь, что она это специально?
– А ты знаешь, когда она вот это свое «нет» сказала, она прям наслаждалась моим лицом. Разглядывала его так пристально. Мне аж самому интересно, что на нем такого было. Вся такая ядовитая, слащавая стала. Мерзость!
– Ну допустим, что так и было, – Петя пожал плечами. – Чем ты ее обидеть мог?
– Да ничем! Просто она стерва, вот и все! Ну и черт с ней! Ну и пошла она!
– Чаек пей, не забывай, – Петя придвинул к нему кружку, и Диме пришлось занять рот. Действуя наверняка, Терехов протянул еще и тарелку с печеньем. Он имел возможность что-то сказать только тогда, когда у Димы был занят рот. – Вообще, это, конечно, очень хорошо, что тебя полощет от гнева к отрицанию и ты начал искать повсеместно заговоры, потому что – ну как же! – это не ты виноват, это она стерва. Почему бы не подумать над тем, что ты 24/7 бегал по бабам. Ешь, ешь, не торопись отвечать. Начинай башкой думать. Влюбиться – это всегда открытие. Влюбиться впервые в жизни в двадцать пять – это, признаюсь, трагедия. Знаешь, есть мнение, – оно не мое, подслушал у Алининых подруг, – что разрывы и разочарования легче переживаются в юношестве, поэтому и любить нужно, пока молодой. Ну а ты, похоже, только телом молод, а в душе очерствевший старик, раз тебя так ломает из-за одной неудачи!
– Глаза разуй, – прочавкал Дима. – Я уже не юноша давно. Да и не было у меня времени молодым быть.
Петя пожал плечами. Дима драматизировал, как мог, когда ему было выгодно, но так складывалась жизнь, что времени быть молодым не было как раз у Пети. Университет, забота о младшем, работа, забота о втором младшем, переезд, короткое время на вдох каждые полгода в отпуске, снова работа, а тут вдруг и свой ребенок, – он все время чувствовал себя скованным, но утешал себя тем, что это такая жизнь и что она у всех одинаковая. Возможно, поэтому он так радовался, что Диму, свободно летавшего в облаках, не знавшего ни стеснений, ни обязательств, наконец-то прибило к земле, как и всех «нормальных» людей.