Всю субботу Катя пролежала без дела. Стряхнув с себя стыдливость, лежавшую между первобытным желанием отдаться и цивилизованным разумом, велевшим этого не делать, она нашла, что ее не сильно заботит то обстоятельство, что она переспала с едва знакомым парнем. Она считала себя достаточно взрослой, чтобы не делать из этого трагедию, да и помнила она не много – все, что осталось от той ночи, это тянущая боль в мышцах и время от времени вспыхивающие, словно огоньки, воспоминания, запечатленные ее телом и так ловко избежавшие ее воспаленно-самонадеянного разума. Все это сильно докучало ей, и поэтому, когда зазвонил телефон, Катя ответила своим обычным резким тоном, которым одаривала всех сотрудников банка, социальных работников и других мошенников, пытавшихся украсть у нее либо деньги, либо время.
После некоторого молчания в трубке послышался хриплый мужской голос:
– Так ты разговариваешь со мной?
Сергей Анатольевич был, можно сказать, непростым человеком, если богатство и темное прошлое можно подвести под значение слова «непростой». Он безумно любил дочь, буквально пресмыкался перед ней и ее матерью, потому что обе они были очень обидчивы и своенравны, но, находясь на работе, он преображался и становился тем, кем ему и надлежало быть, – директором, акционером, крупным чиновником, – и, если ему случалось позвонить Кате среди дня, из образа он не выходил.
Ругаться по телефону было одной из его излюбленных форм самоутверждения, но в жизни он был на редкость добродушным человеком, одним из тех, кто и накормит, и напоит, и добрый совет даст. Катя привыкла сносить его грубый тон, зная, что потом Сергею Анатольевичу всегда бывало стыдно. Однако прощения в этой семье никто никогда не просил. В семье Кожуховых вообще такие слова, как «прости меня», считались позорным клеймом, роняющим человеческое достоинство. Извинялись и мирились они подарками. Вероника Кирилловна, часто перегибавшая палку и, в отличие от своего супруга, не умевшая оставлять работу за дверью своего дома, эта женщина, не умевшая искренне сказать ни одного слова похвалы, извинялась в форме сдержанного комплимента, что в Кате вызывало злорадство, а не слезы умиления. Сергей Анатольевич при всей своей деловой хватке был более понимающим и мягким, поэтому, чувствуя за собой какую-то вину, он начинал расспрашивать о ее подругах, о студенчестве, всем своим тоном давая понять, что он не сердится и ей сердиться не стоит.
Но просить прощения, каяться? Никогда!
– Как я должна была угадать? – ровным голосом спросила Катя. – У тебя опять новый телефон.
Сергей Анатольевич менял SIM-карты раз в полгода, объясняя это тем, что «энтузиасты из СЭБа не дают работать». Он хорошо знал, как работает государственная машина, и не без оглядки дружил с полковниками и генералами ФСБ. Если бы завтра к нему пришли с ордером на арест, он бы ничуть не удивился.
– Как у вас дела?
– Все хорошо, – коротко ответил Кожухов. Сергей Анатольевич не был болтуном, и, говоря по телефону, старался говорить максимально четко. Он объяснял это тем, что мобильная связь – наименее защищенный вид связи, и никогда не знаешь наверняка, сколько у тебя собеседников и не копает ли под тебя третья сторона. Катя, копируя его манеру, также говорила по телефону крайне мало, а если разговор затягивался (Наташа была любительницей поболтать), то болтали, конечно, о всякой чепухе и никогда о семье и делах родителей. – В пятницу едешь домой. Сева будет ждать тебя, где обычно.
– Поняла.
– До пятницы.
Вся следующая неделя прошла лениво, но быстро. Преподаватели, прознав о скором закрытии, не горели желанием проводить занятия по своему предмету, и лекции все больше становились похожи на очередной выпуск новостей, где никто ничего не знал, все очень волновались, а у соседки по даче родила кошка и котят пришлось утопить.
Многие из преподавателей были возрастными людьми советской эпохи, и Катя в рамках формальности предложила им помощь с доставкой продуктов, если у них возникнут какие-нибудь проблемы. Конечно, ее дело было только предложить, потому что исполнителем была бы не она, а кто-нибудь из отцовских подчиненных, но это тоже было своего рода внимание, одинаково приятное тем, кому оно нужно, и тем, у кого все есть.
Дима больше не появлялся у крыльца здания. Время от времени он что-то писал ей в Telegram, но Катя отвечала довольно сухо. Его внимание было ей не нужно. Да и ему, наверное, тоже. Он просто успокаивал свою совесть, и Катя, в отличие от многих девушек, не искала в его сообщениях скрытого подтекста и не питала надежды на какие-то отношения.