Но эти две жизни были скорее исключением, чем нормой. По ним нельзя было судить о других людях, как нельзя по Москве и Питеру судить о России. Люди переживали непростые времена. Многим не хватало денег: крошечные субсидии помогали лишь тем регионам, где продавцы не знали столичных цен, бюджетникам, многие из которых и в лучшие годы жили от зарплаты до зарплаты, платили жалование, которое было в два, а то и в три раза меньше их прежнего дохода, сотрудники коммерческих предприятий и вовсе попали под сокращение прежде, чем правительство успело предпринять какие-то меры. Помимо всего прочего активизировались телефонные мошенники. Они представлялись сотрудниками банков и очень профессионально выуживали из перепуганных граждан данные банковских карт. Нельзя сказать, чтобы до пандемии в России не знали о телефонном мошенничестве, но после эта деятельность приобрела невиданный масштаб. Год спустя Катина преподавательница рассказывала, что на ее телефон поступил звонок от бота, голосом ее дочери рассказавшего, что та попала в беду, тогда как сама девочка сидела рядом за обеденным столом.
Как всегда бывает во время катаклизмов и страшных бедствий, тонули и умирали бедные, а богатые и те, кто успел за них уцепиться, на Ноевом ковчеге плыли в светлое будущее. Те, кто больше всего ратовал за самоизоляцию и обвинял сограждан в эгоизме и гражданском неповиновении, знали о стесненных обстоятельствах других людей только на словах. Им сложно и даже невозможно было понять друг друга. Так, ни Наташа, переехавшая жить на дачу с наступлением апреля, ни Марина с Надей, жившие в коттеджном поселке на одной улице, ни уж тем более Катя не могли понять ни Сергея, делившего квартиру с родителями и двумя сестрами, ни Диму, который к началу лета обнаружил в себе признаки клаустрофобии (каковых на деле не было), ни какую-нибудь Яну, чьи родители попали под сокращение и жили на свои накопления. Страна не могла оставаться в таком положении долго: чем дольше люди сидели в изоляции, тем быстрее их расслабленный ум поражали фантастические идеи о вреде 5G вышек, всемирном заговоре, чипах, новом биологическом оружии, в создании которого поочередно обвиняли то Китай, то США.
Катина мама в изоляцию стала одной из жертв телевизора и всякий раз, когда ей выпадала возможность, вставляла что-то вроде: «И все-таки этот Гейтс какой-то подозрительный» (Вероника Кирилловна часто находила одежду, в которой миллиардер появлялся на публике, небрежной, а потому была ей не столь интересна суть претензий, сколько возможность потыкать в миллиардера пальцем). Сергей Анатольевич услужливо ей поддакивал, в известной степени потешаясь над тем, как невинно и искренне его строгая супруга демонстрировала свою неприязнь. Если Вероника Кирилловна и чувствовала насмешку мужа, то никогда этого не показывала.
С возвращением Вероники Кирилловны из Турции Катя стала меньше лежать в джакузи и раньше вставать. Ее мама справедливо рассудила, что девочке вредна праздность, и бдительно следила за тем, чтобы та не отлынивала от дистанционных занятий, благополучно игнорируемых вот уже неделю-две. Возможно, Вероника Кирилловна видела в них смысла не больше, чем Катя, однако же этой деятельной натуре не нравилось, когда кто-то оставался без дела. В течение дня она поднималась к Кате раза три, чтобы посмотреть, как та занимается, из чего девушка заключила, что мама занялась бездельем вместо нее. И правда, Веронике Кирилловне после ее злоключений в Стамбуле, преследовавших ее до самой мастерской, где она обнаружила, что не может продолжать работу, не имея ни моделей, ни портных, ни нужных тканей, ни свободы, недоставало вдохновения. Она была не из тех, кто шил исключительно к неделе мод, ей было важно, чтобы одежда, сохраняя индивидуальность и не переходя границы, была броской, но в то же время практичной и удобной, поэтому пандемия, которая для многих творческих натур стала отдельным этюдом в галереи жизни, представлялась ей скучной и серой. Она не могла одевать людей в пододеяльники, не могла надевать на их голову подушку вместо шляпки даже в самых страшных мечтах. Слоняясь без дела в поисках идей, эта деятельная женщина высадила розы в теплице, оборудовала огород, подрезала кусты и сирень, причесала граблями газон, а потом, вдруг опомнившись, бросила заниматься огородом и обосновалась у телевизора, знакомясь – с некоторыми из них заново – со старыми советскими фильмами и балетом. Изучив внимательно список постановок, чьи записи театры Москвы планировали транслировать в рамках онлайн доступа, она посмотрела спектакли Большого театра, театра Вахтангова, Ленкома и каждый раз удрученно вздыхала – она не выносила пялиться в экран монитора так долго, да еще и без удовольствия, которое принесла бы ей постановка в свою натуральную величину.
Если для Кати мирные дни кончились, то для ее отца они даже не начинались. В те редкие часы, когда Сергей Анатольевич выползал из своего кабинета, он просил воды и тишины. Иногда он даже разговаривал, но все больше это была ругань.