Разговор с Катей поселил в его сердце знакомое чувство раздражения. Он уже и забыл, что так бывает. Конечно, она была красивой, но стоило ли так себя насиловать? Мало ли в России было красивых девушек без стервозного характера и острого языка? Дима мог бы подцепить любую. Он вообще часто задавался вопросом, почему ему пришла в голову эта глупая затея с сексом без обязательств. Было ли в Кате что-то особенное или это был просто сиюминутный порыв? Катя почти наверняка была человеком с тяжелым детством, что бы там ни говорили нули в чековой книжке ее родителей, но это не делало ее ни особенной, ни желанной. А что находила в нем она? Особенно теперь, когда эйфория первой близости не оставила после себя даже воспоминания? Разве мало в ее мажорском университете парней, которые расшиблись бы в лепешку ради нее или хотя бы ее отца, сулящего жениху золотые горы?
Дима допил воду и поднялся.
Никто не идеален, никто не исключителен, и все же люди сходятся. Почему?
***
Он втрахивал в кровать Веру, и все еще не мог понять, чем руководствуется человек, выбирая партнера и обещая, что это на всю жизнь. «Вот взять, например, ее, – думал Дима, рвано дыша. – Она выбрала меня, потому что я в ее вкусе. Я же выбрал ее, потому что мне все равно. Я лишь взял, что мне предложили. Взял, возможно, даже из добрых побуждений, чтобы не обидеть, потому что ее подружка мне понравилась больше. Почему ко мне не подошла ее подружка? Потому что она невеста одного из тех парней». Дима потянул ее за волосы, заставляя подняться и опереться руками о стену. Бедра Веры немного разъехались, и она застонала от очередного толчка.
«Она так громко и развязно стонет, – продолжал Дима. – Но это не обязательно потому, что ей настолько приятно, что она не может сдерживаться, или что-то еще. Возможно, когда-то человек, который ее любил, сказал, что у нее красивый голос, и теперь она торгует этим голосом, уверенная в его чистоте, хотя на самом деле он даже раздражает». Дима накрыл ее рот ладонью и притянул к себе.
– Не шуми, – прошептал он ей в ухо, от чего она туго сжалась.
«Интересно, где тот человек теперь? – продолжал размышлять Дима. – Разошлись они по ее или его вине? Зачем сходились? Как это работает? Человек видит человека, животное видит животного. Они либо дерутся, либо спариваются. Если они спарились и у них не завелось потомства, то что заставляет их оставаться вместе? То, что я сейчас делаю с ней, не имеет ничего общего с любовью или привязанностью. Я трахаю ее, потому что мне это нужно, потому что мое тело соскучилось по жару другого тела. Она прогибается подо мной, потому что… Что? Потому что она такая же, как я, или потому, что, подобно многим женщинам, думает, что своим телом может привязать меня к себе? Но такие тела разве что на дороге не валяются. А если и не такое, то мне подойдет и другое. Возможно, завтра мне захочется, чтобы у нее были мягче бедра, а послезавтра я захочу, чтобы у нее была бледная фарфоровая кожа. И я найду такого человека, и на третий день мне будет хотеться уже совсем другого. Так в чем смысл ограничивать себя кем-то одним? Не ем же я одно и то же каждый день в конце-то концов!»
Дима искренне не понимал и не принимал любых привязанностей. Ему было неизвестно, какого это любить человека, как это может быть болезненно и радостно. На его памяти Игорь сменил уже по меньшей мере десять девушек, и это он считал только тех, с кем тот «встречался». Дима знал, что молодежь в связях неразборчива, и охотно этим пользовался, ловко избегая хомута. И все-таки он не мог понять, как неразборчивость и легкомысленность юности оказывается в колодках отношений.
Возможно, дело было в том, что он никогда не чувствовал себя любимым. Это поглотило его живую натуру, обглодало душу и выплюнуло ту ее рациональную часть, которой стал руководствоваться Дима, оставшись моральным калекой. А возможно, что он родился таким – с черствым сердцем и спящей душой.
Дима выпустил Веру, и она стекла на кровать. Девушка повернулась к нему и как будто бы потянулась за поцелуем, но Дима сделал вид, что не заметил. Он слез с кровати и, стянув презерватив, предложил:
– Я за водой, тебе принести?
Вера кивнула. Когда Дима вернулся, она лежала на спине и глубоко дышала, разморенная духотой комнаты.
– Такого у меня давно не было, – томно вздохнула она, пододвигаясь, чтобы Дима лег рядом.
– Почту за комплимент, – он поставил стакан на тумбочку. – Я в душ. Если хочешь, можешь поспать.
Дима не собирался ночевать с Верой в одной кровати. Было что-то мерзкое в том, чтобы делить кровать с чужим человеком после того, как все уже закончилось. Каждый раз после бурного секса, в груди появлялась пустота. Дима не стремился ее заткнуть (она его не пугала), а вот женщины, изнывая от ее тяжести, начинали жаться к нему, ища чего-то большего, чем то, за чем они приходили. Дима этого не любил. Возможно, окажись он с девушкой в кровати в третий или четвертый раз, он отнесся бы к этим объятиям с большим терпением, но таких счастливиц он не знал.