Никто из Кожуховых не имел среди родственников ни английских графов, ни французских шевалье – их родословная была более чем бедна на изыски. Но эта Дуарт! В ней чувствовалось нечто потустороннее, захватывающее и вместе с тем благородное, ни в коем случае не относящееся к этому веку. Наверное, поэтому Вероника Кирилловна, обменявшись с ней несколькими фразами и почуяв в ней нечто особенное, так сильно хотела свести с ней короткое знакомство. С этой просьбой она обернулась к Сергею Анатольевичу, но тот предупредил ее желание, сказав:
– Она нечастый гость в этих краях, и боюсь, что уже уезжает.
– Но у тебя ведь есть ее контакты! Я бы хотела пригласить ее на следующий мой показ, когда бы он ни был.
– Нет, у меня нет.
– Что это за женщина? – вмешалась Катя, про которую родители совсем забыли.
– Ничего особенного, – отмахнулся Сергей Анатольевич, но как-то нервно. – Она содержит ряд сиротских приютов по всему миру, в частности помогает нескольким российским фондам.
– Надеюсь, среди них есть пенсионный.
В доме Кожуховых бывало немало странных гостей. Среди них были меценаты, министры, артисты, аферисты, нефтяники, бизнесмены и даже преступники со стажем. Впрочем, о том, что они преступники, говорили лишь сомнительные повадки, перенятые с девяностых, которых немало было и у самого Сергея Анатольевича.
– Боюсь, ее интересует помощь только детям.
– Бедняжка, – вздохнула Вероника Кирилловна. Она всегда становилась до омерзения сердобольной, если человек ей нравился. Во всех остальных случаях она была ведьмой, как за глаза называл ее муж. – Наверное, с ней в жизни приключилась какая-то беда.
Катя закатила глаза и поднялась к себе. Детей она искренне не любила, хоть у нее и не было младших сестер и братьев. Внутри нее жило крепкое убеждение в том, что траты на детей – траты иррациональные, потому как в 96% случаев они не окупаются. У больных детей возникают ремиссии, у тупых детей не появляется мозгов, невоспитанные дети не становятся прилежнее, ДЦП и аутизм не лечатся. Кроме того, жизнь в принципе бесцельна, и в капиталистическом строе она играет роль легкозаменяемой шестеренки: когда она износится, ее утилизируют. Катя была из тех людей, которые не привыкли питать никаких надежд относительно будущего, и потому, если бы ее поставили перед выбором спасти взрослого или ребенка, она бы выбрала взрослого. В ней было слишком мало чувствительности для патетики.
Катя плюхнулась на кровать и долго не поднималась, смотря в белый навесной потолок. Эта комната, прежде вызывавшая в ней восторг, некогда сросшаяся с ее кожей, теперь навевала скуку и даже отвращение. За два года, что она жила отдельно, дом Кожуховых, сколь бы ни был удобен и богат, успел ей позабыться и даже те полгода, что она прожила здесь, не вернули к нему того благоговения, которое она испытала, впервые перешагнув его порог.
Катя, в отличие от остальных ребят ее круга, богатой не родилась, и территория, растянувшаяся на приличное количество гектаров, прежде была небольшим дачным участком. Тот дом, что стоял здесь прежде, – бревенчатая хибара с покосившейся крышей, – был точь-в-точь такой же, как тысячи других по всей России. Если пройти по какому-нибудь СНТ за городом, где-нибудь между богатыми кирпичными домами, похожими на замки в миниатюре, всегда увидишь хиленькие, почерневшие от времени домики, где гостиная – это непременно горница с деревянными лавками. Там в нос бросается запах мокрого дерева и печного жара и небольшие окошки пропускают мало света, оставляя углы в тени. Там всегда на стол постелена клеенка, под полом обязательно есть подвал, где хранятся закрутки с прошлого года, и за окном колосится поросль сорняков. Для кого-то эти домики связаны с летом у бабушки, для кого-то – с колхозами и трудом, кто-нибудь мечтательный молится на их старину, кто-то с предпринимательской жилкой мечтает подороже все это продать.
Сложно представить, что когда-то вместо бдительно оберегаемого сада и темных прямоугольных домов здесь когда-то стоял одинокий, стонущий на ветру дом. О нем забыли, казалось, даже владельцы, а вспомнили лишь тогда, когда к ним обратились с предложением о покупке. Но Сергей Анатольевич в то время отсиживал срок за кого-то из больших шишек, и продать участок было невозможно. Мама Кати налаживала свои дела за границей и мало вспоминала о неудавшемся, как она тогда думала, браке и своей дочери. Она брала приступом индустрию мод, ей было не до ребенка, и Катя до десяти лет прожила с бабушкой и дедушкой. Когда отец вышел из тюрьмы по условно-досрочному и денег вдруг появилась целая гора, первым делом была заложена резиденция Кожуховых. Строительство шло очень быстро, и в свои семнадцать Катя без смущения могла звать сюда своих богатых подруг. Теперь она официально была богата. Но это богатство ее не изменило. Детство, проведенное во дворе с мальчишками среди гаражей и пьяных мужиков, годы в общеобразовательной школе, куда стекались как хулиганы, так и вундеркинды, невозможно было перебить богатством, связями и недвижимостью за рубежом.