В убийстве кубанские самостийники обвинили белогвардейцев, против них разразилась буря. На горячих трибунах осиротевшей Рады деникинское Особое совещание называли «коршуном, который ждет того времени, когда можно будет выклевать глаза Кубанскому краю и отнять у него землю и волю». Настаивали на отводе с фронта кубанцев, утверждая, что добровольческая армия «является виновницей Гражданской войны». Подытоживали: не преследуй она «целей насаждения монархизма, давно можно было бы окончить войну и примириться с большевиками, устроив в России народную республику...».
Недовольство среди кубанцев глубоко забродило, Деникин отмечал:
«Всякий подъем в казачестве мало-помалу угасал и притом безвозвратно, цели борьбы затемнялись совершенно, понятие о долге заслонялось чувством самосохранения, находившим простое и доступное оправдание в речах и призывах «народных избранников», с фронта началось повальное дезертирство, не преследуемое кубанской властью. Дезертиры свободно проживали в станицах, увеличивали собою кадры «зеленых» или, наконец, находили покойный приют в екатеринодарских запасных частях — настоящей опричнине, которую путем соответственной обработки Рада готовила для своей защиты и к вооруженной борьбе против главного командования».
Как бы не складывалось и трагично не будет, а Белая армия праздновала, вступая тем летом в города. Нигде белогвардейцев не встречали так трогательно, как в Харькове.
В этом городе дядя автора этой книги, бывший белый офицер, доживал свой советский век в 1960-х годах. И теперь я понимаю, что он, возможно, «дышал» теми харьковскими преданиями. Однажды на уединенной прогулке по заросшей садами городской окраине он, совсем седой, но все еще кудрявый, вдруг со вспыхнувшими голубыми глазами сказал мне о своей жене — харьковской красавице:
— Что хотел, то взял — дворянку!
Она, моя тетя Лила, была в тот июнь 1919-го барышней... О такой прекрасно написал в своих воспоминаниях шагавший тогда полковником по улицам Харькова генерал Б. А. Штейфон:
«Двигаясь по Екатеринославской улице, мы подходили к зданию главной таможни. Я случайно заметил, как на балкон таможни вышла барышня-подросток. Она вышла на балкон, по-видимому, без всякой цели и, выйдя, смотрела в противоположную от нас сторону. Нас она не замечала. В эту минуту заиграла музыка дроздовцев. Барышня обернулась. В одно мгновение на ее лице отразилась целая гамма чувств: удивление, радость, экстаз. Она буквально застыла с широко раскрытыми глазами. Затем всплеснула руками и бросилась в комнаты. Вероятно, сказать домашним о нашем проходе. Они махали руками, платками, что-то кричали. Милая барышня одновременно и смеялась, и махала нам своим платочком, и утирала им глаза.
Больше никогда я не встречал эту барышню, но и теперь, много лет спустя, она, как живая, стоит перед моими глазами. Вся беленькая, она так ярко олицетворяла белую радость белого Харькова...»
Ныне конец XX века на дворе, и много уж лет минуло с тех пор, как доживали в СССР люди, помнившие, чтившие «белый Харьков». Я — только о тех, кто нес белую память на нашей земле, не о закордонных. Я о тех, кто будто б истлевшую белую сирень прижимал к сердцу среди населения, для которого Белая страничка нашей истории была сплошь черной или совершенно пустой.
Такими были мои харьковские родственники, среди каких особым благородством и смирением светила старшая сестра моего дяди и отца — тетя Тоня, бывшая фронтовой сестрой милосердия в Первую мировую войну.
Таким оказался бывший белогвардейский офицер, дравшийся и у Врангеля, ставший широко известным пушкинистом в СССР Н. А. Раевский. Я разыскал его для своей книги о писателях в 1980-х годах в Алма-Ате. В ту книгу не вошло, что господин Раевский, отступив с белым бароном, попался чекистам в Праге с приходом туда в 1945 году советских войск. Отсидел в минусинских лагерях и все же не унывал в свои алма-атинские девяносто лет. О «белом» Николай Алексеевич говорил с таким же блеском в таких же голубых глазах, как мой дядя о своей харьковской барышне-невесте...
Лучше генерала Штейфона, уроженца Харькова, основателя сразу после Октября 1917 года здесь подпольного вербовочного «Центра полковника Штейфона» для добровольцев, о белых харьковских днях не скажешь:
«Звуки музыки привлекали внимание жителей, и со всех сторон бежали навстречу нам толпы людей. Из всех окон неслись приветствия. Отовсюду сыпались на войска цветы. Когда в конце длинной Екатеринославской улицы я обернулся назад, то увидел сплошной колыхающийся цветник. У каждого на штыке, на фуражке, под погонами, в руках были цветы. В те минуты так остро чувствовалось, что мы действительно явились спасителями и освободителями для всех этих плачущих и смеющихся людей...»
