«С торжественным настроением мы переходим государственную границу. Ступая на старую финскую территорию Страны Калевалы, которая была нам недоступна долгие столетия, мы в сражениях несём нашему народу, всем его последующим поколениям светлое будущее. На нашу долю легло исполнить великое пожелание финского народа. На это решились самые отважные…
Нанесем же последний сильный удар во имя устойчивого мира для всего нашего народа и во имя счастливого будущего родственных финнам народов на древней карельской земле!»[127].
Не меньшим пафосом отличается и запись, продиктованная генералом Талвела своему секретарю в эти же дни 1941 года: «Я прибыл на Свирь и почувствовал могучее её течение. По ней спокойно пройдёт теперь новая граница Финляндии, о которой я грезил во сне»[128].
«Неплохо бы помнить, – пишет М. И. Фролов, – о награждении Гитлером Маннергейма тем, кто устраивает выставку документов о его жизни, отдает приказ о салюте из пушек Петропавловской крепости в честь его 140-летнего юбилея, призывает к организации музея Маннергейма и т. п.»[129]. Уважаемый Михаил Иванович Фролов не зря высказывал опасения. Так, 16 июня 2016 года в Санкт-Петербурге открыли памятную доску Маннергейму на здании Военного инженерно-технического университета. В этом здании до революции располагались казармы и манеж Кавалергардского полка, где с 1891 по 1903 год служил барон Маннергейм. Идея установки мемориала принадлежала Российскому военно-историческому обществу (?).
«Никто не собирается обелять действия Маннергейма после 1918 года, но до 1918-го он служил России, – сказал во время церемонии открытия памятной доски глава администрации президента С. Иванов. – Все, что произошло, – еще одно доказательство, как резко изменила жизнь многих людей Октябрьская революция. Но нельзя забывать ту достойную службу генерала Маннергейма, которую он проходил в интересах России»[130]. А министр культуры В. Мединский заметил, что «памятная доска – это попытка преодолеть раскол, который есть в российском обществе в связи с событиями 1917 года»[131]. Отметим, что написал В. Мединский в своей известной книге «Война. Мифы СССР. 1939–1945»: «1 августа (1 сентября. –
Это не было случайностью. Маннергейм не скрывал, что от отношений с немцами зависело существование Финляндии как независимого государства. Дружил с Третьим рейхом не за страх, а за совесть.
Американский историк К. Лундин пишет, что в 1940—41 годах “для политических и военных лидеров Финляндии было самым сложным делом прикрыть свое приготовление к войне-реваншу и, как мы убедимся, к завоевательной войне”.
430 тысяч финнов вынуждены были переселяться. Мое искреннее сострадание. А в блокадном Ленинграде умерло с голоду около миллиона наших соотечественников. В том числе потому, что Финляндия активно помогала нацистам.
И не будем больше о белой и пушистой Финляндии. Хорошо?»[132].
Давайте не будем! Но почему так поменялись убеждения у В. Мединского?
В свою очередь, генеральный директор Государственного Эрмитажа Михаил Пиотровский считает, что Маннергейм в большей степени достоин увековечения его памяти в Санкт-Петербурге, чем многие другие личности. Об этом он сказал в беседе с корреспондентом ТАСС на ПМЭФ-2016.
«Мы на этот вопрос уже давно дали ответ. Мы делали большую выставку о Маннергейме как об офицере русского Генерального штаба, офицере русской гвардии (в 2005 году в Эрмитаже проходила выставка «Маннергейм. Российский офицер. Маршал Финляндии». –
