— Но он не глава. Ты пойми, — попыталась воззвать к ней Аксёнова, — ты сейчас идёшь против воли главы рода. Княгиня за такое может казнить тебя без суда и следствия. И имперские законы тебя не защитят.
— Её приказ ошибочен, — бесстрастно ответила Алёнова.
Капитана схватилась за голову и простонала:
— Почему опять у меня происходит какая-то дичь? Почему с вами, спецназовками, каждый раз что-то да приключается? Я же со службы ушла. Думала, всё, наконец, заживу спокойной жизнью. Буду возить богатеньких купцов, зарабатывать деньги, пить кофе по утрам, вот прямо тут в рубке, сидя в кресле и наблюдая восход. Но нет, тут появляешься ты, и всё снова летит к чертям. С чего ты вдруг взяла, что этот её приказ ошибочный?
— С того, что она не знает своего сына.
Аксёнова покачала головой.
— Ты хоть слышишь себя, что ты говоришь? Как она может не знать своего сына? А ты, что ли, знаешь его лучше?
— Я? Да, — спокойно кивнула воевода, — поэтому делай, что я говорю, и не повторяй ошибок своей мотористки, не пытайся мне помешать. Довезёшь, куда скажу, и можешь лететь дальше.
— Ага, — скривилась капитана, — и объяснять всем потом, что я не участница похищения княжеского сынка. Ты же понимаешь, что это натуральное похищение?
— Хочешь, расписку тебе напишу, — ухмыльнулась Алёнова, — что вас всех взяла в заложники и принудила угрозами и физическим насилием?
— А напиши, — внезапно согласилась капитана, — всё меньше вопросов будет.
— Вот и ладушки, — кивнула воевода, затем подошла к сидящей у пульта навигаторше, отчего та немедленно побледнела.
Но, обогнув её, Алёнова внезапно наклонилась, вцепилась пальцами, будто клещами, в закрывавшую пульт сбоку панель, с противным скрипом её оторвала и, запустив руку в образовавшийся проём, выдрала один за другим два каких-то блока.
— Пока обойдётесь без радиобуя с радиостанцией, — произнесла она.
А Аксёнова только вновь застонала:
— Гюрза, ну зачем было ломать? Сказала бы, мы бы сами демонтировали. Аккуратно. А теперь? Тут же на полдня работы, не меньше.
— Всё, не нуди.
Воевода ещё раз оглядела рубку, затем кивнула мне:
— Пойдёмте, господин. Здесь я закончила.
— А с этой что? — я показал на продолжавшую лежать в позе эмбриона женщину.
— Одарённая, — фыркнула воевода, не удостоив ту и взглядом, — решила, что сможет со мной справиться.
— Нда… — протянул я, — фатальная ошибка.
Если мотористка одарённая, значит служила. Пять лет минимум в одном из гарнизонов. Боевой опыт точно есть. Только невдомёк ей было, что моя сопровождающая, а теперь, похоже, ещё и похитительница, как раз против таких одарённых и училась работать.
— Только зачем? — испытующе взглянул я на женщину.
— Пойдёмте в каюту, — снова настоятельно произнесла та, — я всё объясню.
Стоило нам оказаться там, как я, убрав револьвер обратно в кобуру, повернулся к женщине и сходу поинтересовался:
— Почему Гюрза?
— Мой позывной, ещё со службы, — пожала плечами воевода, — Аксёнова тогда тоже в 12-й воздухоплавательной служила, именно они осуществляли переброску наших групп.
С этим стало понятно, значит я правильно ещё при заходе на борт определил, что они знакомы, после чего уже задал вполне закономерный в сложившейся ситуации вопрос:
— Ну, так что всё это значит?
Та посмотрела на меня, а затем, слабо улыбнувшись, ответила:
— Я знаю, что тебе нельзя в Пажеский корпус. Они сломают тебя, или ты сломаешься сам.
— Но почему? Тебе-то какое до этого дело?
Мы перешли на «ты», как тогда, во время нашей тренировки. Мне действительно хотелось знать причину её изменившегося поведения, потому что до последнего не мог представить, что она действительно пошла против воли матери.
— Почему?
Она замолчала ненадолго, затем, облизав пересохшие губы, хрипло ответила:
— Потому что я люблю тебя.
Да уж, я только и смог, что удивлённо вздёрнуть брови. Вот чего не ожидал от суровой командиры родовых гвардеек, так подобного признания. Мне казалось, что эта железная женщина всецело посвятила себя служению роду и тренировкам родовой гвардии. И тут вдруг такое… А та, словно сломав этим признанием давно возведённую внутри себя стену, продолжила:
— Ты совсем не похож на других парней, даже на тех, кто работал в охранке. Хоть у вас и есть нечто общее, но ты всё равно другой. Рос у меня на глазах, взрослел, становясь из непосредственного мальчика, из забавного сорванца, красивым юношей, мужчиной. И чем больше я на тебя смотрела, тем сильнее влюблялась.
— И давно? — поинтересовался я, обдумывая новую проблему.
— Уже три года, — ответила та.
— Поверь, — поспешно вновь произнесла воевода, видя, что я продолжаю молчать, — я знаю, что тебе нужно. Я слышала твой разговор с сестрой и её сослуживицами. Тебе нужна та, кто будет воспринимать тебя, как равного, уважать тебя, считаться с твоим мнением. Я знаю тебя, как не знает даже твоя мать. И искренне восхищаюсь тем, каким ты стал, и обещаю, что буду любить и уважать всегда. Ты сильный мужчина, и никто не поймёт тебя так, как понимаю я.
Да уж, такое я слышал впервые и даже не нашёл, что ответить. Правда, быстро придя в себя, всё-таки поинтересовался:
