В приказе 25 июня 1770 г. Суворов говорит: "Кавалерии стрелять не годится, лучше палаш и копьё; разве случилось бы достреливать в погоне; но и при сём лучше холодное оружие, ибо можно расстреляться, и для нового заряжания время кратко и драгоценно". "В погоне кавалерии надлежит только смело врубаться неиспорченным фронтом, кроме фланкёров, кои могут стрелять из пистолетов, но цельно"; "состоящих на постах казаков обучать разным атакам". Он предписывает обучать кавалеристов рубке палашами: "низко пехоту, выше конницу, но прежде подлинной рубки приучать к отвесу палаша". Тут нужна не столько сила, сколько искусство: "из всех тех, коих карабинеры рубили, большая часть ускакали раненые, а малосильные драгуны рубили наповал". Он требует, чтобы лошади не боялись блеска палаша, при карьере приподниматься на стременах и нагибаться вперёд на конскую шею.
От артиллерии Суворов требует меткости, скорого заряжания и особенно выбора позиции, на что предоставляет ей полную свободу. В приказе 25 июня: "Пушки в деле действуют сами по себе, и хотя артиллеристов скорому заряжанию и пальбе примерами весьма приучать, но паче того знанию батарейного места, которое состоит в привычном свидении равнины, разве малого полевого возвышения расстоянию. Натверживать в память артиллеристам непрестанно, чтоб в истинном действии стреляли редко, но весьма цельно; знали бы качества их орудия и заряда; напрасно не стреляли б".
Суворов требует упражнений с применением к разного рода местности и совокупного маневрирования. Во главе всего поставлено "жестокое и поспешное нападение"; "удары простые, но поспешные и храбрые".
Прошло пять лет командования Суворова Суздальским полком, пять военных лет мирного времени. Осенью 1768 года сказан полку военный поход.
Внутренняя история Польши состоит в непрерывной цепи захватов дворянства полномочий королевской власти. Оставляя в удел народу тяжкое иго, шляхта добилась для себя полной вольности, результатом чего явилось право вето
Дворянство добилось такого объёма прав, который перешагнул пределы свободы и сделался своеволием. Этот близорукий, преступный эгоизм подточил внутреннюю и внешнюю силу государства, низведя его до полного ничтожества. Польша могла уцелеть лишь на каком–нибудь отделённом от всего мира острове, без посторонних влияний и происков, но в семье государств ей грозила неизбежная гибель. Некоторые из поляков схватились под конец за ум, но было поздно: в политике несвоевременность есть грех непоправимый. Падение Польши стало неминуемым; она дошла до него своей собственной виной, которой соседи только воспользовались. Задержка катастрофы заключалось не в Польше, а в её соседях, ревниво следивших друг за другом; Польша была уже добычей, трудность заключалась лишь в дележе.
В эту эпоху разложение Польши было полное: король с призраком власти; могущественные магнаты, ставившие свою волю выше короля и закона; фанатичное духовенство с огромным влиянием и с самым узким взглядом на государство и на религию в государстве. Народа не существовало, он был исключительно рабочей силой, не имел никаких прав, находился под вечным гнётом; сословие горожан, ничтожное и презренное, равнялось нулю. Внутренняя рознь дошла до апогея; король был против магнатов, магнаты против короля и шляхты, шляхта против короля и магнатов; духовенство дробилось отчасти по этим партиям и упорно стояло против всего некатолического. Везде царил мелочной дух, себялюбие отождествлялось с патриотизмом. Только великий государь мог бы лавировать между такими подводными камнями, но Станислав Понятовский, достигший польского престола при поддержке России, отличался отсутствием характера, т. е. не имел качества, которое было необходимо в трудную эпоху его царствования. Он постоянно колебался, никогда не решал раз навсегда и мало–помалу потерял доверие всех. Он не в силах был предотвратить взрыва, ибо не управлял событиями, а события им правили. В настоящем же случае двигателем событий явился религиозный фанатизм — слепая, антигосударственная сила, справиться с которою было невмочь и человеку покрупнее.
