Одно его имя производило на войска чарующее действие. В Италии, при одной неудаче, рота, услышав сзади крик: "Суворов здесь", рванулась вперёд и легла чуть не поголовно под губительным огнём неприятеля. На Треббии Фукс был зрителем упорного боя, наблюдая его с небольшого возвышения вместе с Дерфельденом; он заметил, что как только появится Суворов в своей белой рубашке там, где войска приходили в расстройство, тотчас восстанавливался порядок. Дерфельден объяснил Фуксу, что насмотрелся на подобные явления в продолжение 35 лет, как знает Суворова; что этот непонятный чудак есть талисман, который довольно развозить по войскам и показывать, чтобы победа была обеспечена.
Это обаяние громадным образом увеличивало ресурсы Суворова на поле сражения. Оно и делало его не похожим ни на кого, позволяя не ценить многие тактические правила, отступать от них и прибегать к необычным средствам. Такой способ действий озадачивал и противников Суворова на поле сражения, и критиков в кабинете, но хотя первые были постоянно биты, вторые не убеждались непрерывной цепью фактов. Доктрина, рутина, схоластика, форма были слишком сильны, и Суворов казался невеждой, незнакомым с основами тактики, варваром, одарённым инстинктом войны. Критики не заметили, что до этого "инстинкта" надо не спуститься, а подняться, и что Суворовскую военную теорию может усвоить не всякий, а только избранная, высоко даровитая военная натура. Весьма метко выразился один англичанин, лорд Клингтон, сказав, что Суворов в тактике есть то же, что Рембрандт в живописи.
Отличительные качества Суворова–тактика остаются присущими и Суворову–стратегику; но в искусстве стратегии, в уменье двигать большие армии, распределять силы наиболее выгодно по театру войны и вообще в механизме военных действий, Суворов имел несколько слабых сторон, которыми уступал полководцам первой величины. Наполеон сказал, что Суворов обладал душой великого полководца, но не имел его головы; по его словам, в полководце должно быть равновесие ума и воли, а так как подобная гармония встречается в жизни весьма редко, и перевес одного из этих элементов над другим неизбежен, то военачальнику меньше вредит преобладание воли над умом, чем наоборот. Этот перевес был характерной чертой Суворова, который имел ум обширный и просвещённый, но отличался таким запасом воли, что её верх был очень ощутителен. Стратегические принципы его были верны, но при практическом применении во многом нарушались. Например, он всегда ратовал против раздробления сил; предписания из Вены о блокаде многих крепостей и об исполнении иных второстепенных целей одновременно несколькими отрядами приводили его в негодование. Но и сам он грешил в том же смысле. Одна из причин заключалась в слишком большой его чуткости к распускаемым неприятелем слухам и его демонстрациям; это заставляло Суворова слишком часто менять свои планы, проводить лишние передвижения войск, изменять маршруты. Это замечается не только в Итальянскую кампанию, но отчасти и в последнюю Польскую. Будучи врагом всякой сложности и хитросплетений, Суворов и в этом отношении не всегда оставался верным себе. Он принял для Швейцарской кампании сложный план, где к тому же не были взяты в расчёт действия противника.
Суворов однако обладал достоинствами, общими замечательным полководцам. У него был расчёт, предусмотрительность, осторожность; он не ограничивался отвагой, решимостью и настойчивостью; не ломил напрямик, не глядя по сторонам, как утверждают его хулители; не жертвовал массами людей, когда этого можно было избежать. Употреблял он и демонстрации, и рекогносцировки, и обходные движения; издевался же над ними для того, чтобы отнять от вспомогательных средств придаваемое им первостепенное значение.
Мы знаем, когда и из–за чего началась дурная репутация Суворова в западной Европе; война 1799 года раздула эту славу до геркулесовых столбов нелепости. Говорили и писали, что на границах Франции появился варвар с лицом обезьяны и душой кровожадного пса, что этот скиф идёт с железом в одной руке, с огнём в другой и топчет окровавленными лошадиными ногами жатву бедного рабочего народа. Пугали детей переиначенным именем этого варвара - Souwarou, вместо loup garou (оборотень — фр.); посылали ему по почте пасквили, где его называли вандалом, одетым в окровавленную львиную кожу и тому подобное. А между тем Суворов не изобретал таких терминов, как "пушечное мясо", не вешал в завоёванной Варшаве людей, как Нельсон в Неаполе, не грабил как Массена, и если некоторые из его побед были кровопролитны, зато и решительны, ограничиваясь одним ударом там, где другому понадобилось бы два или три.
