— В случившемся ты, Еврухерий, сам во многом виноват: побежал сломя голову венок заказывать, ничего толком не узнавши… время похорон Ганьскому назначил… С чего? Нельзя же быть таким легкомысленным! Ладно, все, забыли. Давай-ка поскорей выздоравливай и вливайся в работу. Людей нам не хватает, поэтому я решил поручить тебе очень важное мероприятие пропагандистского толка. Через пару дней поговорим.
Оставив «апартаменты» Макрицына и оказавшись на улице, Шнейдерман закатился гомерическим смехом и заразил им председателя. Два взрослых гражданина с полуседыми головами ехали на машине в сторону метро «Динамо» и хохотали.
Когда приступ смеха отпустил их, Шнейдерман рассказал Вараниеву про визит похоронного агента.
— Я не знал что и думать. А когда увидел нашего придурка с венком, мне все стало ясно. Одного понять не могу: почему он всегда мой адрес называет? Может, это болезнь какая? Макрицын ведь, согласись, странный.
— Черт его знает, Бибик! В любом случае парень он очень хороший. А странный или не странный… Все мы не идеальные. У него, может быть, отклонений чуть больше. Это и объяснимо в конце концов: все-таки опухоль мозга удалили.
Шнейдерман не возражал. Он и правда тепло относился к Еврухерию, а что постоянно задевал его, тут ничего не поделаешь — такой характер.
— Я вот чего опасаюсь, Виктор: представь, окажется Макрицын свидетелем какого-нибудь преступления. Милиция, свидетели, опрос… Ведь наверняка опять мой адрес даст. Проблем тогда не оберешься.
— Бибик, это все, что тебя волнует на сегодняшний день? Оставь… У нас сейчас есть задача номер один! У тебя какие мысли на этот счет?
Шнейдерман задумался. Он пока не имел конкретных идей.
— Ничего не могу сказать, — ответил после небольшой паузы Боб Иванович. — Ганьский мне не нравится — скользкий тип. Доверять ему нельзя. Значит, надо заставить. Но как — не знаю. Остается предложить ему деньги. Уверен, что за деньги он все что можно продаст. И то, что нельзя продать, тоже.
— Нет, не продаст. Тут ты ошибаешься. Потому что не учитываешь главного: он настоящий ученый, — возразил Вараниев.
— Настоящие ученые по миллиону в валюте не берут! — настаивал на своем Шнейдерман.
Председатель вздохнул и тоном наставника ответил:
— Бибик, у тебя одна беда: упрямый слишком. Ведь ты не знаешь причин, которые подтолкнули его на сделку. Яполностью согласен с тобой в том, что настоящие ученые по миллиону в валюте не берут. Но я бы обязательно добавил: в нормальных странах, где им и так платят миллионы валютой. Во всяком случае, ученым его уровня. Ганьский взял не от жадности, а от бедности. Или ты не помнишь, как кандидаты и доктора наук на рынках вязаными шапочками торговали? Им в институтах и университетах меньше, чем уборщицам, платили. Потому-то и нет у нас сейчас науки: старики ушли, уехали, умерли, а молодежь за копейки работать не идет — не выживет. А когда не станет таких вот Ганьских, тогда и наука у нас закончится, говорю тебе определенно. И знаешь, кто навел меня на такую мысль? Сам Ганьский. Мы с ним как-то говорили на эту тему, и я поначалу спорил с ним. Потом же, поразмыслив, понял: он прав. Ладно, что делать-то будем? Пожалуй, надо пойти к нему и поговорить напрямую.
В то время, когда у квартиры Аполлона Юрьевича в ожидании покойника и сидел с печальными мыслями Макрицын с венком да толпились старушки из подъезда, Ганьский с Мариной находились в клинике профессора Гисса. Случай на банкете потряс женщину, чего нельзя сказать о самом потерпевшем.
— Успокойся, — говорил он Марине, — ничего страшного не произошло, опасности нет. А спину подлечим.
Обследовав Ганьского, доктора посоветовались и расписали его лечение на ближайшие три месяца.
— Жизнь закончилась! — печально констатировал Ганьский. — Но деваться некуда. Начинаем жить заново.
Начало новой жизни очень не нравилось Ганьскому, но, будучи человеком педантичным и ответственным, он строго следовал предписанной терапии. На научную деятельность времени катастрофически не хватало, поэтому ученый сосредоточился на одной теме — по контракту с одним из британских медицинских издательств дописывал монографию о биохимических аспектах эволюции гена. Когда оставался свободный час-другой, Аполлон Юрьевич занимался редактурой нового сборника стихов Залпа.
Приближался день очередного визита Велика. Последнее время внутренние противоречия, касавшиеся судьбы пациента, усилились и мучительно давили на ученого. Он зашел в тупик в своих размышлениях: оба варианта действий ему виделись неприемлемыми. Третьего же дано не было. Ощущение безысходности все больше и больше овладевало Ганьским. Тревожные мысли не давали ему спокойно уснуть вечером и первыми являлись после пробуждения.
