– Почему бы не съездить на малую родину твоей матери? Уверен, если там еще кто-то живет, мы разживемся информацией. Возможно, даже без взятки.
– Какой у тебя канцелярский язык, – закатила я глаза. Пан вздернул бровь.
– У тебя претензии к моему языку?
Я покраснела. Ей-богу, стала как вареный рак. Претензий к языку Росцислава у меня однозначно не было. Разве что одна: что он больше не контактирует с моим языком и моим телом.
Эти мысли отнюдь не способствовали внутреннему спокойствию, я пробормотала:
– Я сейчас, – и попыталась сбежать.
Пан перехватил меня за запястье и вернул к столу. Для надежности усадил на него, и руки поставил по сторонам.
– Я сейчас видел смущение? Ева Градова умеет смущаться? – насмешливо спросил пан, я снова закатила глаза и фыркнула. Ну не признаваться же, правда?
– Вот еще. И вообще, пан, не думала, что ты такой пошляк.
– Обычно я держу себя в руках. Когда ты смущаешься, Ева, то становишься просто очаровательной.
Ну вот, я снова стала очаровательной. То есть смутилась.
– Хватит, – зыркнула на него. – Что это вообще… Происходит? Я думала, мы собираемся ехать в “Сельцы”, или как их там.
– Собираемся.
Пан наклонился к моим губам, не сводя взгляда с глаз. Я сглотнула. Он что, серьезно? То есть планирует убрать претензии к языку и вообще? Что вообще? А о чем я думала? Да господи, какая разница?
Я обхватила пана руками, и мы слились в поцелуе. А потом не только в нем. Прямо на обеденном столе, который качался, и тарелки с чашками позвякивали, впрочем, слышно этого не было из-за моих криков и стонов. Ох, какое прекрасное утро, однако.
“Сельцы” располагались в двадцати пяти километрах от города, но совершенно в другую сторону от той, где были мы. Потому пришлось сделать крюк, плюс весь этот долго и ярко играющий завтрак на столе, потом душ… В общем, на нужную улицу мы въехали только около трех часов дня.
Поселок был стареньким, многие дома нежилые, покосившиеся. Некоторые и вовсе развалились. Но эта улица радовала глаз хорошими постройками. По всей видимости, в свое время старые хозяева распродали свои дома. Что нам в минус, потому что новые могут ничего не знать о тех событиях.
Дом, в котором жила мама, как успел узнать пан, был продан в год, когда родители поженились. Имена новых владельцев у нас были, но я предпочла сосредоточиться на соседях.
Хотя обстоятельный пан, конечно, заглянул сначала в сам дом. Оказалось, что о прежних владельцах там ничего не знают. Естественно.
Я не стала комментировать, и мы отправились по соседям. Моя догадка была верна: улица почти целиком была заселена новыми жильцами, которые ничего о былом не знали.
В итоге нам пришлось вернуться на улицу с развалюхами, и именно там нам повезло.
На крыльце одного из домов сидела старушка и перебирала картошку, отделяя смощенную от нормальной. Мы с паном переглянулись и сразу же заулыбались. Ну вот, уже понимаем друг друга без слов. Звоночек. Не знаю, какой, но точно позванивает.
– День добрый, – заговорил Росцислав, привлекая внимание. Старушка посмотрела на нас выжидающе. – Мы ищем кого-то, кто знал здешних старых жильцов.
– Кого надо? – бабулька продолжала бойко перебирать.
– Полозовы и Костромцовы.
Руки, мелькавшие над картошкой, замерли. Старушка подняла на нас взгляд.
– Это зачем же они вам? Чай сколько лет их тут нет.
– Я расследую одно дело, – Росцислав достал какую-то корочку и молниеносно пронес ее по воздуху перед лицом бабульки. Уверена, она не успела ничего увидеть. – И ниточки привели к этим людям.
Бабулька несколько секунд смотрела на нас, а потом выдала:
– Что, неужели наконец поняли, кто Володьку Федюкина убил?
Мы с паном переглянулись, он напустил на себя излишней суровости и заявил:
– Давайте по порядку.
Старушка не прониклась, только плечами пожала.
– Ну давайте, коли хочешь. Что без дела стоять только? Садитесь, помогайте перебирать. Влажно в этом году, отсыревает все, картошка вон гниет. Меня бабой Лидой звать, а вы…
Она двинула под столом ногой скамейку, та отъехала в нашу сторону. Мы с паном снова переглянулись. Вот зуб даю, ни он, ни я таким никогда не занимались. Я в плане – картошку не перебирали.
– Я Ева, а это… Ростислав, – подмигнула ему, чтобы не противостоял.
Пан промолчал, видимо, признавал мою правоту. Чем меньше необычного, тем лучше. Мы даже так вполне себе запоминаемся. На фоне бабы Лиды-то.
Засучив рукава пальто, насколько это возможно, я принялась сортировать картошку. Пан делал вид, что помогает, но по факту только вопросы задавал. Поляк-белоручка.
Мысленно я фыркнула, но мнение оставила при себе до лучших времен.
– Кто такой Володька? – спросил пан. Баба Лида удивленно вздернула брови.
– Так ведь любовник Веркин.
– Костромцовой? – уточнила я.
Та кивнула. Любовник. Отлично.
– И его кто-то убил? – продолжил пан.
– Кто-то, – фыркнула баба Лида. – Полозов и убил. Топором шарахнул, и концы в воду.
– В каком плане – в воду?
– В плане и Володьку, и топор. В сетку-рабицу обмотал тело, камней наложил. И в речку бросил. Никогда концов не сыскать.
– Но кто-то сыскал? – предположила я.