Когда в девяносто первом Ольгин муж и его друзья окончили институт, рассчитывать уже было не на что. В общагу вселяли «навсегда». Но даже приехав туда «навсегда» и отчетливо это понимая, люди все продолжали верить в то, что рано или поздно на голову обязательно свалится это самое «светлое будущее», и в ожидании его глупо мыть плиту и стеклить окна! Все временное, все чужое, все казенное – а нам-то что, мы «светлого будущего» ждем, и пусть тут всё крысы обгадят, и пусть темень, паутина и мрак, где-то там есть «настоящая жизнь», вот дождемся ее и тогда заживем, раззудись, плечо, размахнись, рука!..
Сейчас Ольга Пилюгина, благополучная, устроенная, никогда не живавшая в общагах, думала, будто точно знает, что нужно делать для того, чтобы жизнь стала простой и прекрасной. С этим чувством знания и некоторого превосходства над теми, кто позволяет себе так скверно жить (опускаться), она потянула на себя фанерную дверь, под которую лезли с улицы длинные белые языки снега, и вошла.
Ей показалось, что в «холле» очень темно, и она некоторое время постояла, щурясь и соображая, куда ей идти. Окон не было, горела только одна лампочка под потолком, и нельзя было понять, в какой цвет выкрашены стены. Затоптанный плиточный пол и с левой стороны, перед выходом на лестницу, одна-единственная распахнутая дверь.
Наверное, ей нужно туда. В эту распахнутую дверь.
Цокая каблуками по плитке, Ольга подошла к распахнутой двери и постучала костяшкой согнутого пальца.
– Ау? – не слишком уверенно позвала она. – Ау, есть тут кто?
– Не в лесу, – строго ответили ей. – Чего аукаешь?
И на свет – вовсе не божий, а от слабосильной электрической лампочки – выполз раритетный экспонат той самой эпохи, когда дискутировали в диспутах и соревновались в соревновании. Экспонат был в платке крест-накрест, в валенках с галошами и мятой сатиновой юбке. По платку и юбке было понятно, что экспонат этот – дама.
Дама щурилась, как крот, по ошибке вынырнувший из норы на самом солнцепеке, и что-то жевала. Проглотив, она крепко вытерла рот и уставилась на Ольгу вопросительно.
Ольга улыбнулась.
– Здравствуйте, – сказала она сердечно.
– И тебе не хворать, – отозвалась экспонатная дама. – Чего нужно? Ты хто?
На этот простой вопрос не было внятного ответа, и Ольга поначалу растерялась, но ее мужа обвиняли в убийстве, а ее сын готовился следовать за отцом практически в арестантские роты и даже нашел информацию об этом в Интернете!.. Она не могла позволить себе спасовать.
– А я… из банка, – сказала она, решив, что «банк» звучит достаточно солидно, – мне нужен Дмитрий Кузмин. Как мне его найти?
– Ищи-свищи! – ответила дама. – Вторую ночь не ночует! До этого ничего был жилец, тихой, спокойной, не то что остальные, алкаши пропащие! А тута как взбесилси! Не ночует, и не ищи его, гражданочка! Иди к нему в работу, он в научной институте работает, если не выгнали ишшо!
– А… как вас зовут? – спросила Ольга и улыбнулась еще ласковей.
– Баба Вера звать меня, сроду по-другому никто не звал!
– А по отчеству?
– Да на что тебе отчество мое? Баба Вера я, баба Вера! А если тебе чего передать ему надо, так я за Кузминым не ответственная и передавать не буду! Бумага до него третьего дня пришла, так он и не забрал ее, ферт такой! Думает, раз ынтелехент, так ему можно бумагу не забирать! Я ему кричу-шумлю: стой, гражданин Кузмин, стой, забери послание! А он даже на мене и не посмотрел, и пошел, и пошел!..
– Бумага? Письмо, что ли? – переспросила Ольга. – А откуда оно?
– А нам, гражданочка, до чужих бумагов делов нету! Откуда, куды – не наше дело! Нам велено было передать, а раз не берет, так мы за ней не ответственные! В штемпелях евонная бумага, видать, из Москвы!
– А… когда она пришла?
– Да говорю ж тебе, позавчера, гражданочка! А он ввечеру явился не запылился, и пошел, и пошел! Я ему – забери бумагу! А он ко мне, пожилому человеку, задом оборотился и гоголем, гоголем!.. – И она изобразила, как именно он пошел «гоголем». – А то, что я без сменщика третий день, так это всем без разницы! Грып у его, вишь ты, у сменщика! У его грып, а я сиди тута одна!
Ольга пристально посмотрела на бабу Веру. Она не была похожа на запойную или сумасшедшую, обыкновенная общежитская бабка.
Позавчера – это значит в день убийства. Позавчера – это значит после того, как Димон подрался с Кузей возле подъезда. Выходит, тем вечером Кузя явился домой, и баба Вера видела его и говорила с ним?!
Как это понимать?!
– Бабушка, – скороговоркой сказала Ольга, – а вы не помните, когда это было?
– Чегой-то?
– Ну, когда Кузмин позавчера в общежитие явился?
– Да отчего ж мне не помнить, когда в радиоточке гимн передавали? А гимн завсегда в полночь передают! Только это уж стали передавать, когда я спать наладилась, а ферт наверьх ушел, и чегой-то там у их громыхало!.. Видать, Серега Почкин Маринку за волосы валдочил, у их это обычное дело.
Баба Вера пристально посмотрела на Ольгу, прищурилась и вдруг выдала:
