— Дело не в совести, — Шен медленно глубоко вдохнул, переплёл пальцы и стал говорить, так медленно подбирая слова, как будто это было смертельно важно: — И не сравнивай себя с госпожой — это не одно и то же. Женщины… они как звери. У них нет логики, нет ума, нет совести, им всё это заменяет их врождённое звериное чутьё, которое работает быстро и безошибочно, в отличие от мужского ума. Женщины врут, воруют, предают и убивают ради двух вещей — еды и безопасности, они действуют на своей территории, чтобы защитить и прокормить себя и детей, поэтому они никогда не сомневаются, они божественно правы изначально, и поэтому безгрешны, что бы ни сотворили, их нельзя судить, как нельзя судить тигрицу за убийство добычи, которую она съела, или убийство охотника, который пришёл за её шкурой. Если она убила, значит она не могла по-другому. А ты можешь. Мужчины — не звери, хотя необразованное большинство склонно так считать, но это не так. У мужчин, в отличие от женщин, есть сила, позволяющая остановиться и подумать. Женщины никогда не ходят на войну — они считают её по сути бессмысленной, потому что их мышление ограничено собственной территорией, им чужая не интересна. Женщина на своей территории — царица, она в центре мира, и мир ей подчиняется и поклоняется, требуя в ответ всю силу, которая у этой женщины есть, на большее её силы не хватает. А мужчины смотрят на мир, всегда стоя на границе между своей и не своей территорией. Потому что для того, чтобы женщина могла о внешнем мире не думать, о нём должен думать мужчина. Думать очень внимательно и осторожно, потому что любой шаг за воротами своего дома имеет последствия, и если ты во внешнем мире сделаешь что-то, от чего во внутреннем мире жизнь станет хуже, это будет полностью твоей виной. Делай осмысленно каждый шаг, даже самый мелкий и незначительный. Это внутри дома тебя простят, если ты поведёшь себя глупо, потому что внутри дома ты всегда ребёнок. А внешний мир не прощает ничего и никому, особенно мужчинам. Убийство — самая необратимая вещь во всех мирах, помни об этом каждую секунду. Это легко сделать, но очень тяжело будет потом, когда ты осознаешь, что уже это сделал, и что мир уже никогда не будет таким, каким был, пока этот человек был жив.
Барт поморщился:
— Так говорите, как будто сами не убивали.
— Я не говорю, что убивать нельзя или убивать плохо. Я говорю, что убийство — это серьёзно. Нельзя убивать на эмоциях, нельзя убивать случайно, если ты принимаешь решение о чьей-то смерти, ты должен обдумать это холодным умом, рассмотреть все варианты, оценить и принять мир без этого человека, принять последствия, цену, которую тебе придётся за это заплатить, а она всегда есть, особенно когда кажется, что её нет. И я не о золоте, я о человеческой памяти, в том числе, твоей. Этот человек может ничего для тебя не значить, но для кого-то другого он может быть центром мира, и их мир рухнет, и они обвинят в этом тебя. И будут мстить. И будут правы.
Барт молчал — ему было всё равно. Он пытался представить рядом с Эриком какую-то абстрактную мать или отца, но в своей фантазии он мог только высказать им, какое дерьмо они породили, а они в ответ ухмылялись как Эрик, и всё.
Шен молчал, пока Барт не поднял на него глаза, пытаясь понять, можно ли уже идти. Шен сказал:
— Я не запрещаю тебе. Я просто хочу, чтобы ты думал. Если ты ошибёшься, я помогу тебе справиться с осязаемыми последствиями, но с памятью я ничего не сделаю, ни с твоей, ни с чужой, это останется с тобой на всю жизнь. Убитого тобой человека не будет, меня не будет, госпожи, ради которой ты это сделал, не будет, а ты будешь, и память будет с тобой. Просто учитывай.
Барт попытался изобразить прохладное равнодушие и кивнул:
— Хорошо, я буду учитывать. Я не буду его убивать, но кости переломаю.
— Хорошо. Я санкционирую эту дуэль, если ты готов назначить её на завтра.
Барт нахмурился:
— Почему?
— Чтобы у тебя было время подумать.
— Я её всё равно не отменю.
— Зато ты сможешь успокоиться и осознать, что вызвал человека, который старше, сильнее и опытнее тебя.
— Мне всё равно.
— Вот это и плохо. Но у тебя ещё есть время, чтобы это исправить.
Барт молчал — на самом деле, он врал, он действительно уже успокоился и начал осознавать всю глубину той ямы, в которую сам себя загнал. Шен помолчал ещё немного, потом спросил, как будто давая шанс передумать:
— Так что, я объявляю? На завтра?
Барт думал, Шен хотел этого и он этого добился — мозги включились, но было уже поздно.
Он посмотрел на Шена прямо и сказал:
